В свое время в Москве мне доводилось переводить коммерческие переговоры с иранцами. Разные фирмы, разные люди, разные товары — заводское оборудование, стиральный порошок, изделия из пластмассы, даже унитазы. Иранцы улыбались, говорили о готовности к сотрудничеству, уточняли условия, иногда меняли тему. Но что-то было общим: несмотря на улыбки и внешнее дружелюбие, российским партнерам было тяжело. Я по неопытности думал, что мне не хватает языка — хотя слова были понятны. Но дело было в другом.
Персидского языка, слова которого я переводил, оказывалось недостаточно. Нужен был еще один язык — тот, для которого у меня тогда не было словаря.
Этот второй язык — не фарси. Это культурный код, складывавшийся тысячелетиями. Сегодня эта грамматика важна не для филологов. США пытаются превратить военное давление на Иран в политическое соглашение: Ормуз, ядерная программа, санкции, прекращение огня. Вашингтон говорит языком силы и дедлайнов. Тегеран отвечает языком пауз, формул и условий. И если читать только официальные заявления, кажется, что стороны обсуждают пункты соглашения. На самом деле они спорят еще и о том, кто будет выглядеть победителем.
Исламская Республика — не Иран
Прежде чем говорить об иранском культурном коде, необходимо сделать одно принципиальное разграничение — иначе все дальнейшее будет понято неверно.
Исламская Республика — это не Иран. Точнее: это не вся иранская культура и не ее суть.
Иранская цивилизация старше исламского завоевания на тысячелетия. Фирдоуси создал «Шахнаме» как грандиозный эпос о доисламских персидских царях — этот текст стал одним из главных хранилищ персидского языка и персидской идентичности после арабского завоевания. Ноуруз — доисламский праздник, который Исламская Республика не смогла ни отменить, ни полностью исламизировать, как бы ни пыталась подчинить его своей идеологической рамке. Городская ирония, поэтическая свобода, культ личного достоинства — все это существует поверх режима и зачастую вопреки ему.
Значительная часть иранского общества находится с Исламской Республикой в открытом или скрытом конфликте. Это важно помнить.
И все же — даже плохой режим не действует в культурном вакууме. Даже когда он говорит языком революции, ислама и антиамериканизма, он использует инструменты, созданные задолго до него: форму, намек, паузу, сохранение лица, длинную игру.
Режим можно сменить быстро. Культурная грамматика меняется веками.
Та'ароф: вежливость, которая ничего не обещает
Та'ароф — это персидский ритуал вежливости, для которого в европейской культуре нет полного аналога. Это не просто учтивость — это целый протокол, в котором слова и намерения существуют на разных этажах.
Иранец может пригласить вас в гости, не ожидая, что вы согласитесь с первого раза. Может сказать, что услуга «ничего не стоит» — хотя речь идет о плате. Тегеранский таксист говорит «габель надоред» — буквально «для вас это ничего не стоит» — но платить все равно нужно. Ошибка иностранца — принять первую реплику за окончательную. В та'арофе первая реплика часто не транслирует намерение, а лишь открывает ритуал.
Саади, великий персидский поэт XIII века, описывает в «Бустане» хозяина, который принимает путников с подчеркнутым почетом: усаживает, говорит ласково, осыпает любезностями. Одна деталь: очаг холодный, и путники остаются голодными. Это не определение та'арофа, но блестящая иллюстрация опасности пустой формы: гостеприимство выказано, но не реализовано. В переговорах такая форма особенно опасна: можно услышать много правильных слов и не получить ни одного обязательства.
Семь веков спустя иранский писатель Мохаммад-Али Джамалзаде в рассказе «Кебаб-е газ» показывает та'ароф уже как сознательно разыгрываемый театр. Герой инструктирует своего приятеля Мустафу заранее: когда принесут угощение, начинай отказываться, говори, что сыт, что нас перекормили — а я буду настаивать. Джамалзаде почти технически описывает механизм: «я буду та'арофить, а ты сильнее протестуй». Роли распределены заранее. Слова не отражают намерений — они исполняют функцию в социальном спектакле.
Именно поэтому первое иранское «нет» часто не закрывает дверь. Оно может быть просто первой репликой в ритуале, который требует настойчивости в ответ.
Курс национальной валюты гордо спустился...
Есть еще одно персидское слово, без которого переговоры с Ираном невозможно понять: абру — буквально «вода лица», а по смыслу — лицо, репутация, достоинство. Потерять абру публично хуже, чем проиграть по существу.
У Саади в «Голестане» есть почти программная формула: если бы даже «воду жизни» продавали ценой абру — лица, достоинства, репутации, — мудрый не купил бы ее, потому что смерть от нужды лучше жизни в унижении. Это не красивая моральная сентенция. Это ключ к политическому поведению: иногда потеря лица воспринимается как нечто, более опасное, чем материальный ущерб.
Отсюда вытекает ключевой принцип: можно уступить по содержанию, но нельзя признать поражение по форме. Любая уступка должна быть переформатирована — в мудрый маневр, в стратегическую паузу, в проявление великодушия, во что угодно, только не в капитуляцию.
Мулла Насреддин (за пределами Ирана его чаще называют «ходжа Насреддин») однажды упал с осла. Дети вокруг засмеялись. Мулла встал, отряхнулся и сказал спокойно: «Не смейтесь — я все равно должен был слезть». Падение исчезло. Осталось только решение.
Именно этот механизм работает и на государственном уровне. Иран ведет нынешние переговоры под реальным военным давлением — ограниченные американские удары по иранским объектам продолжались даже в дни переговорных раундов. Но спикер иранского парламента Мохаммед-Багер Галибаф после срыва переговоров в Исламабаде написал, что именно Вашингтон не смог «заслужить доверие» Тегерана. Не «мы не договорились» — а «они не дотянули до нашей планки».
Мулла встал, отряхнулся и объяснил, что именно так и планировал.
Таким образом, если в полной мере соблюдать «абру», то о курсе риала (иранской национальной валюты) надо писать примерно так: «Курс риала снизошел до рекордных значений».
Шахнаме против дедлайна
Наконец, есть еще одно измерение, которое западные переговорщики склонны недооценивать. Иранское ощущение исторического времени.
Фирдоуси написал «Шахнаме» в X-XI веках. 60 000 бейтов о персидских царях, героях и чудовищах. Государства исчезали, династии падали, завоеватели растворялись. Персидский язык, память и чувство формы оставались.
Важная оговорка: Исламская Республика — не наследница этой традиции. Скорее наоборот. В «Шахнаме» есть тиран Захак, на плечах которого растут змеи, ежедневно требующие человеческих мозгов. Это образ власти, питающейся народом. Иранская культурная память хранит и таких правителей — и умеет называть их своими именами.
Но даже под властью Захака народ помнит, кто он. Это культурная прошивка, которую не отменяет ни один режим: мы пережили и не такое, мы знаем, чем заканчиваются тираны, у нас есть время. Поэтому американский дедлайн для иранца — не просто срок. Это попытка навязать чужое время. Иранская привычка отвечать паузой — не всегда растерянность. Часто это способ вернуть себе контроль над темпом.
Мулла Насреддин однажды увидел отражение луны в колодце. Решил, что луна упала. Попытался вытащить ее крюком, сорвался, упал на спину. Открыл глаза — луна на небе. «Может, я и ушибся, — сказал он, — но зато вернул луну на место».
Это уже почти модель государственного коммюнике. Операция провалилась, ущерб нанесен себе — но в итоговом тексте луна возвращена на небо. Затягивание переговоров в этой логике — не слабость. Это работа со временем. Время в иранской культурной традиции — не нейтральный ресурс. Это аргумент.
Да, но нет
Еще мулла Насреддин однажды пришел читать лекцию. Перед началом спросил аудиторию: «Вы знаете, о чем я буду говорить?» Все ответили: «Нет». — «Тогда мне не о чем с вами разговаривать», — сказал он и ушел.
На следующий день он пришел снова и задал тот же вопрос. На этот раз все сказали: «Да». «Тогда зачем я буду рассказывать то, что вы уже знаете?» — спросил он и снова ушел.
На третий день половина аудитории сказала «да», половина — «нет». Мулла удовлетворенно кивнул: «Отлично. Пусть те, кто знают, расскажут тем, кто не знает» — и ушел.
Формально ответ был дан. По существу — ничего не произошло.
Именно так устроена иранская переговорная процедура в ее крайнем выражении. Иранский министр иностранных дел Аббас Аракчи заявил, что Тегеран «рассмотрит любое предложение США, которое будет справедливым и сбалансированным» — при том, что за этой формулой не следовало публично проверяемого согласия по ключевым пунктам. Красивая формула открытости, за которой не стоит ни «да», ни «нет». Переговоры идут. Позиция не зафиксирована. Время работает.
«Нам необходимо комплексное региональное урегулирование». «Вопрос требует дополнительных консультаций». «Мы готовы рассмотреть справедливое предложение». За каждой из этих фраз может стоять реальная озабоченность, а может — бельевая веревка, на которую посыпали муку. В известном анекдоте мулла Насреддин отказывает соседу именно так: на веревке, мол, сушится мука. На вопрос, когда такое вообще бывает, он спокойно отвечает: когда не хочется давать веревку.
Сила без унижения
Итак, что же делать с иранским «да», которое не означает «да», и «нет», которое не означает «нет»?
Роджер Коэн, журналист The New York Times, долго работавший в Иране, однажды назвал его «единственной страной в мире, где лицемерие ценится как социальное искусство». Это остроумно — но неточно. Та'ароф, абру, длинная игра — это не лицемерие. Это другая система координат, в которой форма и содержание существуют по разным правилам и выполняют разные функции.
Трамп хорошо понимает метод «хвалить и давить». Он применял его к разным лидерам: не унижать лично, признавать силу, но держать санкции, угрозы и сделки одновременно. С Ираном он пытается делать похожее. Но Иран — не один лидер. Это система, которой надо объяснить любую уступку сразу нескольким аудиториям: КСИР, духовенству, народу, региональным союзникам. Поэтому комплимент лидеру здесь работает слабее, чем уважительная формула для Ирана как страны и цивилизации.
Ошибка была бы не в самом давлении — давление необходимо. Ошибка была бы в ожидании, что после удара Иран просто подпишет техническую капитуляцию. Иран будет искать не только условия, но и сцену: ту, на которой он сможет сказать своим — мы не сдались, мы вынудили противника считаться с нами.
С иранцами можно договариваться. Но нельзя вести переговоры так, будто перед вами человек, который обязан благодарить за возможность капитулировать. Нужно дать ему язык уступки. И одновременно не дать превратить этот язык в бесконечную отсрочку.
Именно поэтому с Тегераном работает не грубое публичное унижение, а другая связка: уважение в форме — жесткость в содержании — автоматизм последствий. Не принимать первое «да» за согласие. Не давать бесконечно расширять повестку. Не снимать давление авансом. Но и не требовать, чтобы иранская сторона произнесла вслух: я упал с осла.
В такой культуре даже телефонный звонок может оказаться не технической деталью, а вопросом статуса: кто кому звонит, кто кого ждет, кто первым показывает, что ему нужнее. В переговорах с Ираном даже трубка телефона иногда весит больше, чем кажется.
Гершон Коган — постоянный колумнист «Сегодня», востоковед-иранист, аналитик Центра стратегических исследований Бегина-Садата (BESA, Университет Бар-Илан), PhD.