…Говорят, что солдат может погибнуть дважды: первый раз на войне, от вражеской пули или разрыва снаряда, а второй раз — после того, как его забудут. Но не касается ли это прошлого вообще — не только героического, но и наоборот, того, которого стоит стыдиться?
Именно этим вопросом задался один из самых популярных немецких журналов Der Spiegel.
Дело в том, что раньше на протяжении десятилетий любой, кто хотел узнать правду о своей семье, должен был подавать письменный мотивированный запрос в Федеральный архив в Берлине, а затем месяцами ждать ответа.
Весной 2026 года Национальный архив США опубликовал в интернете картотеку НСДАП (Национал-социалистическая немецкая рабочая партия), с помощью которой можно восстановить сведения примерно о 80–90% членов партии. В Der Spiegel решили сделать эту базу удобной для поиска — теперь любой человек может всего за несколько кликов выяснить, состояли ли его родственники в НСДАП.
Тени забытых предков
Интерес к прошлому иногда возникает неосознанно — словно странное чувство, когда твою комнату наполняют невесть взявшиеся откуда-то тени забытых предков. Триггером может послужить любая деталь, мелочь, казалось бы, не заслуживающая особого внимания: орден среди вещей, оставшихся после деда, старая черно-белая фотография у Эйфелевой башни, на которой красуется гордый мужчина в форме, бабушкины рассказы о пережитом, смутные восторженные воспоминания.
Впрочем, эти воспоминания часто оказывались скудны на подробности. А если в них и удавалось вычленить смысл, то все звучало безобидно, почти весело, иногда даже героически.
Дед, который на войне выучил французский, но ни разу не выстрелил.
Дедушка, помогавший евреям бежать.
И все. Более ничего — ни проблеска, ни намека.
Был ли дед нацистом?
Электронная картотека членов НСДАП, как утверждает Der Spiegel, разоблачает застарелую ложь многих немецких семей. Предки оказываются преступниками и пособниками режима, а стране приходится заново копаться в прошлом, корректируя его, что называется, задним числом.
После того, как в открытом доступе появилась картотека, сотни тысяч немцев впервые узнали новые факты о своих семьях. Другим картотека позволила подтвердить давние подозрения — или даже результаты собственных расследований.
Одних открытия потрясли, другие продолжают защищать своих дедов и бабушек. Но по всей стране — спустя 81 год после окончания войны — начались ожесточенные дебаты о семейных мифах, которые десятилетиями рассказывались одинаково, словно под копирку. Теперь этот нарратив дал трещину.
История не должна повториться. Потому многие из тех, кто узнал настоящую правду, спешит поведать ее граду и миру — даже если она причиняет боль. А может, это, с другой стороны, желание очиститься или дистанцироваться от предков или попытаться оправдать их падение в бездну? В конце концов, недаром говорится, что грехи отцов падут на детей…
Строки из писем в редакцию
Der Spiegel приводит отрывки из сообщений, поступивших в редакцию издания после публикации базы данных с удобным поиском. Мы перевели их для вас и публикуем с неначительными сокращениями.
Тетя Грете
«Тетя Грете была замечательной женщиной. Одинокая, без детей, музыкальная — играла на скрипке и гитаре, немного дерзкая в разговорах, любила спорить, темпераментная, боялась пауков, потому мы в детстве до смерти пугали ее пластмассовыми пауками. Работала учительницей начальной школы, была антропософкой, из вальдорфской среды, но при этом не ела никаких зерен и здоровой пищи — ей подавай сливочные торты. Ее невозможно было загнать в какие-то рамки. А теперь я нашел ее в картотеке.
Ах, тетя Грете… Какая-то беда. Возможно, работая учительницей при Гитлере, она чувствовала, что должна вступить в партию. Новое время, как-никак. И она просто пошла вместе со всеми, правда же?»
Мельник
«Иногда я сижу за завтраком или стою в очереди в супермаркете, и вдруг у меня в голове что-то щелкает. И тогда я думаю о своем деде: сколько мертвецов он видел, сколько людей убил сам? Я называю это “моментами щелчка”. Думаю, это военная травма. Она сидит у нас, немцев, в генах.
Дед был мельником. Он пережил Сталинград, русские взяли его там в плен. В 1950 году он вернулся из плена — худой, оборванный, несчастный. Он никогда не произнес ни слова.
У него был участок земли в нынешнем природном заповеднике Цолленшпикер под Гамбургом. До конца жизни он выращивал там клубнику, помидоры и анютины глазки. На участке стоял сарай, куда он почти всегда уходил. Сидел там и что-то мастерил. Иногда мне, маленькой девочке, разрешали заходить к нему, и мы пели каноном “Братец Якоб”. Таким я его помню. Сад в Цолленшпикере был моим Бюллербю [деревня, в которой жили дети из произведений Астрид Лингдрен — прим. «Сегодня»] — там я проводила лето.
Цолленшпикер находится недалеко от бывшего концлагеря Нойенгамме.
Мы нашли деда в картотеке НСДАП. Да-да, он вступил в партию еще в 1930 году — довольно рано, как мне кажется. С тех пор у меня все больше этих “моментов щелчка”. Я бы очень хотела спросить его: зачем ты это сделал? Дедушка, ты имел отношение к концлагерю? Почему ты ничего не рассказывал? Дедушка, я надеюсь, что ты был всего лишь попутчиком режима, винтиком, ничего не значащим».
Любитель фольклора
«Это было спрятано на чердаке. Огромное красное знамя со свастикой — такие тогда вывешивали на домах. Мне было десять лет, и мы перестраивали бабушкин чердак. Уже тогда я все понял. Мой дед был нацистом. Генрих Хеккер — издатель, охотник, лесничий, любитель фольклора. Но я всегда думал, что по крайней мере он не стал нацистом так рано. Теперь я знаю: он состоял в партии с мая 1933 года.
Я хочу об этом говорить — это должно выйти наружу. С другой стороны, я не хочу никого компрометировать и разрушать собственную семью. Мне не хочется, чтобы все было именно так, понимаете?
Но все было именно так. Я говорю матери: “Твой отец все-таки был убежденным нацистом”. Она ничего не отвечает. Я говорю брату: “Все оказалось хуже, чем мы думали”, а он отвечает: “Что, уже с 1933 года?” — и больше не продолжает разговор. Он не хочет это обсуждать.
Мне кажется, разговоры об этом могут освобождать. Произнесите вслух: “Дед был нацистом”. Возможно, это освобождает и мертвых, виновных людей. Тогда ты отпускаешь их».
Открытое пение
«Мой дед был известным человеком: именно благодаря ему появились молодежные музыкальные школы и движение “Открытое пение”. Он был музыкальным педагогом и популяризировал немецкую и европейскую песенную культуру. Нацистам это нравилось лишь отчасти, и в 1936 году его уволили с профессорской должности в Берлине. В 1940 году он вступил в партию, чтобы получить новую работу в Зальцбурге, в Моцартеуме. Он сознательно шел на компромиссы, чтобы его оставили в покое. Он хотел иметь возможность заниматься своим делом.
Я нашел его дело в картотеке НСДАП. Когда я смотрю на него, чувствую растерянность. С одной стороны, я восхищаюсь его вкладом в музыку, с другой — осуждаю его оппортунизм. Позже он утверждал, что еще во время войны, после окончания работы в Зальцбурге, вышел из партии. Но доказательств этому пока нет. Свет и тень — все очень непросто.
Я преподаю обществознание. Недавно ездил с учениками в бывший концлагерь Нойенгамме. Там я рассказал и о картотеке НСДАП. Моим ученикам было по 14–15 лет. Многие сказали, что теперь обсуждают своих предков в семьях. У некоторых еще живы прадеды и прабабушки — свидетели эпохи. У них появились вопросы».
Прекрасная семейка
«Что тут сказать — я нашел их всех. Деда и двоюродного деда, бабушку и всю ее семью. Отца моей бабушки, ее мать, мою собственную мать — все были в партии. Я понятия не имел. В нашей семье всегда говорили: только твой дед был плохим человеком. Дед воевал во Франции. После войны его якобы заочно приговорил к смерти французский суд. До сих пор я не знаю, что именно он сделал.
Конечно, я спрашивал, но никто не отвечал. Мать говорила, что пора уже прекратить это вынюхивание: “Что прошло — то прошло”. Теперь я понимаю почему, мама.
Где-то в глубине души я всегда это подозревал. Новая определенность приносит мне одновременно ужас — и странное чувство облегчения.
Сорок лет я проработал криминальным полицейским: вымогательства, грабежи — всю жизнь расследовал преступления. Теперь мне 75, я на пенсии, но самое большое дело еще впереди: преступления моей собственной семьи. Они были в этом по уши — весь наш род. Мой род. Прекрасная семейка».
Кровавая мебель
«Я называла их “кровавой мебелью”. Роскошная мебель в старом торговом доме моих бабушки и деда в Нойвиде-на-Рейне. Люстры. Аквариумы. Сундуки с искусной резьбой. Тяжелые шкафы. В детстве мне все это очень нравилось.
Мой дед был судоходным экспедитором. Я никогда его не знала и слышала только рассказы матери: дела у него якобы шли великолепно. И он, конечно же, не был нацистом — наоборот, будто бы даже помогал еврейским семьям, покупая у них произведения искусства и домашние вещи, чтобы у них появились деньги, благодаря которым они смогли бы сбежать из Германии. Я ей верила.
Потом наткнулась на газетную заметку, опубликованную после войны. В ней говорилось об обыске, который американцы провели в том числе и в доме моего деда. Выяснилось, что его транспортная компания перевозила мебель и предметы искусства еврейских семей, и, вероятно, именно ими он обставил собственный дом. Позже я узнала, что речь шла о так называемой “М-акции”. Во время нее нацисты конфисковывали имущество еврейских семей и передавали немцам. Затем я нашла деда и в картотеке американцев. Теперь хочу продолжать расследование — посмотреть, что еще удастся обнаружить.
Я никогда не говорила об этом с матерью. В старости она тяжело болела и последние годы провела в доме престарелых. У меня не хватило сил разрушить существовавший в ее сознании образ собственного отца. Когда мать умерла, я уже не могла связать отдельные предметы мебели с конкретными историями. Но был один старый сундук — полтора на два метра, темное дерево с резьбой. От него веяло чем-то мрачным. Меня от него бросало в дрожь. Я от него избавилась. Единственное, что я долго хранила, — свадебный сундук моей матери, подарок ее родителей. Теперь я выставила его на eBay».
Железная дорога
«До сих пор меня шокирует, насколько наивным я был. Мой дед любил рассказывать о своей жизни. Особенно о железной дороге. Сначала он выучился на слесаря, потом пошел работать в Reichsbahn. Сначала был кочегаром, позже машинистом в Вормсе. Он гордился своим острым зрением и говорил, что замечал сигнал остановки за сотни метров. Даже далеко за девяносто один ездил поездом по стране. Однажды я отвез его на встречу профсоюза машинистов — он радовался как ребенок на Рождество.
Когда он умер, мне было чуть больше 20. Я мог спросить его о нацистском времени. Но не спросил. В 2023 году из Федерального архива я узнал, что дед вступил в НСДАП. Я нашел его данные и в американском Национальном архиве. Мне очень хочется убеждать себя, что дед просто стремился сделать карьеру. Но я также виню себя в том, что мне понадобилось больше пятидесяти лет, чтобы сложить два и два: Холокост осуществлялся логистически по железной дороге, а мой дед был машинистом.
В одном тексте я прочитал о депортационном поезде примерно с 90 евреями, который 19 марта 1942 года отправился со станции моего родного города. Вел ли этот поезд мой дед? Тянул ли он хоть один поезд с депортированными? Я не знаю. Публикация картотек в американском архиве вновь вернула этот вопрос в мою память. Я злюсь на себя за то, что никогда не спросил его».
Тетя Зузи
«Я искал в картотеке всю свою семью и нашел нескольких родственников. Но самым большим потрясением стала тетя Зузи. Она оставила мне наследство, которое помогло мне в жизни. Теперь я знаю: за этим что-то стояло. И это неприятное чувство.
Я родился в бывшей ГДР. Родители брали меня на демонстрации по понедельникам, которые способствовали падению режима. Я вырос с убеждением, что моя семья находилась на правильной стороне истории. Теперь у этой картины появилась иная грань.
Тетя Зузи была учительницей немецкого языка в гимназии и старшим преподавателем. Я предполагаю, что она вступила в партию в 1943 году ради хорошей должности, но это лишь догадки. Поскольку в ГДР людям с нацистским прошлым жилось непросто, она, возможно, в конце сороковых переехала в Нижнюю Саксонию. Там и прожила остаток жизни — никем не потревоженная. Она была очень доброй. Немного странноватой старушкой, писавшей стихи.
Люди могут одновременно быть симпатичными и ошибающимися. В нашей семье теперь идут разговоры — за ужином и в WhatsApp-группах. Кто-то шокирован, кто-то оправдывает, кому-то все равно. Хорошо слушать и говорить. И выдерживать это. Это открывает дверь.
Теперь у меня самого есть дети. Что я буду делать, когда однажды они спросят меня о своей семье? Отвечать».
Старик Гетц
«Мы нашли эту фотографию в старом альбоме. В тумане на заднем плане — Эйфелева башня. На переднем плане мужчина в длинном пальто и фуражке, по-видимому, в нацистской форме.
Рядом со мной сидели две мои дочери и моя мать. Моей старшей дочери было 18. Она спросила: “Это же Париж. Кто это?” Мать ответила: “Это старик Гетц”. Мой дед. Мы спросили: “Что он там делал? Он ведь в форме?” Мать замолчала. Она обещала моему отцу хранить молчание до самой его смерти. Отец разорвал отношения с дедом. И вот теперь мать проговорилась.
Родители рассказывали мне, что дед был смотрителем шлюза в Клайнхойбахе, в округе Мильтенберг в Нижней Франконии. Начальник. Чиновник. Агрессивный человек. Потому, мол, отец и порвал с ним отношения. Больше мать ничего не говорила.
На самом деле все оказалось гораздо хуже: вступление в НСДАП в 41 год. Его имя есть и в окружной, и в центральной картотеке НСДАП. В государственном архиве Вюрцбурга я нашел еще больше: обершарфюрер резерва СА. Обвинен 27 августа 1945 года и отнесен к первой группе — главным виновным. Осужден 16 сентября уже как представитель второй группы — “обремененных”. Причина: “доказано участие в выселении евреев”. Позже дед подал апелляцию. И в итоге его признали всего лишь “попутчиком режима”. Вот так просто.
В архиве Вюрцбурга я нашел обвинительное заключение и протокол с жуткой историей. Это была Хрустальная ночь в Мильтенберге в ноябре 1938 года. Члены НСДАП собрались на рыночной площади. А мой дед? Он произнес часть подстрекательской речи. После чего пошел впереди колонны, чтобы вывести первую еврейскую семью из ее дома. Когда я это прочитал, меня затошнило.
Когда я рассказал матери эту историю, она призналась, что знала об этом. Она даже присутствовала в зале суда. Тогда, сказала она, ей хотелось понять, что за человеком был ее будущий свекор. Меня переполняет ярость, когда я думаю о ее молчании и молчании моего отца все эти годы.
Что дед делал после Хрустальной ночи — к примеру, в Париже, — я пока не знаю. Но еще узнаю. Я веду расследование, потому что мои родители не хотели говорить. Иногда я снова смотрю на ту фотографию из Парижа и спрашиваю себя: что же натворил этот человек?»
«В нашей семье не принято говорить о чувствах»
«Уф… да, странное чувство. Моя фамилия не редкость — Гаупт. На востоке Германии она распространена. Я не подозревал: мой дед и его брат, мой двоюродный дед, были ранними членами НСДАП. Мой двоюродный дед был идейным создателем “НАПОЛАС” — национал-политических воспитательных учреждений. Это были интернаты с жесткой военной дисциплиной, где молодую элиту воспитывали в духе нацистской идеологии. Я узнал об этом совсем недавно. Мой дядя занимался генеалогией, потом и я начал искать. В картотеке НСДАП я нашел их имена.
Мой отец почти никогда об этом не говорил. Хотя сам он был полной противоположностью этому миру. Художник, длинные волосы, бунтарь, типичный человек поколения 1968 года. Гуманист. Так он воспитывал нас. Так я воспитываю своих детей. После войны он почти не общался со своим отцом и двоюродным дядей.
Когда я нашел членскую карточку, то поехал к отцу. Мы сидели за кофе с пирогом. Говорили мало, но он дал мне книгу о национал-социализме, где упоминается и мой двоюродный дед. Сейчас я ее читаю. Согласно книге, в 1934 году мой двоюродный дед стал советником министерства в Имперском министерстве образования. Он стремился отринуть традиционную школьную систему. Руководителю первой школы “НАПОЛАС” он якобы приказал: “Воспитывайте немецких мальчиков национал-социалистами!”
Что он делал потом во время войны — я не знаю. Почему был убежденным сторонником нацистской идеологии — тоже пока не знаю. Мой дед и его брат выросли в традициях прусской военной культуры. Дед был офицером в Первую мировую и инвалидом войны — у него была деревянная нога. Вероятно, обоих глубоко сформировали поражение в войне и это прусское мировоззрение.
Мне кажется, мой отец прожил жизнь именно вопреки этому наследию. Вся его сущность — тихий разрыв со своим происхождением. Своего старшего сына он назвал Давидом. Думаю, это и был его протест. Я еще не говорил с ним об этом столь подробно. Медлю. В нашей семье не принято говорить о чувствах. Возможно, я позже снова к нему поеду».
«Мой дед был членом НСДАП, а я — его внук»
«Когда я думаю о своем деде, я вспоминаю высокого добродушного человека, стоящего рядом, пока я сижу на одном из его сливовых деревьев. Или как я брожу по пустым хлевам на его ферме, где раньше держали сначала лошадей, а потом свиней. Мой прадед и дед торговали ими. Они были зажиточными скототорговцами. Позже выращивали в основном фрукты.
Знаете, мне никогда не приходило в голову, что дед был членом НСДАП в своей маленькой деревне Фисбек. Теперь я выяснил, что он вступил в партию в один день со своим отцом — в феврале 1932 года. Задолго до “прихода к власти”. Иногда я представляю его: как он, возможно, ходил по деревне в партийной форме, гордый, словно в своем лучшем воскресном костюме.
Что я чувствую — пока пытаюсь понять вместе со своими четырьмя братьями и сестрами. Сначала я был совершенно потрясен — и в то же время не совсем. Мой отец, родившийся через два года после войны, по-видимому, действительно ничего об этом не знал.
Я хочу принять эту ответственность на себя: понять, откуда в моей семье появилось благосостояние, плодами которого пользуюсь и я. У нас с братьями и сестрами есть группа в Signal, мы много обсуждаем это, пишем друг другу, когда узнаем что-то новое. Эта тема нас очень волнует.
Для меня важно сказать, почему я рассказываю эту историю: нельзя позволить этим фактам исчезнуть в забвении. Я хочу, чтобы люди знали: мой дед был членом НСДАП — а я его внук».