Я познакомился с легендарным израильским скульптором и художником Менаше Кадишманом в середине 1990-х, когда пришел брать интервью в его мастерскую, расположенную в старом Тель-Авиве. Сразу же бросилось в глаза его сходство с Максимилианом Волошиным: такой же крупный, похожий на Вакха бородатый человек, одетый в какую-то хламиду и, как выяснилось потом, в неизменные шорты и шлепанцы.
Фотограф стал сразу щелкать знаменитость, Кадишман отвечал, попутно набрасывая эскиз моего портрета. Попутно в квартире все время появлялись какие-то люди; приехал знакомый таксист, который возил художника, привез свежайший греческий салат.
— Попробуй, — сказал Кадишман, — ты такого не ел.
Я попробовал. Действительно.
— Валяй, задавай дальше свои вопросы, — предложил он. А со стен на меня глядели его знаменитые овцы.
Когда интервью закончилось, Кадишман вручил мне портрет и сказал:
— Дарю. Когда я умру, ты сможешь продать его за большие деньги.
В 2015 году его не стало. Портрет я не продал. И не собираюсь.
Овцы — но не только
Кадишмана в Израиле знают все, несмотря на то, что после его кончины прошло уже более десяти лет. Но назови его имя, и непроизвольной реакцией отвечающего тотчас же будет нечто вроде: «О, конечно, этот тот самый, который писал овец!»
В самом деле, представляя Израиль на Венецианской биеннале 1978 года, самом престижном арт-мероприятии в мире искусства, он привез туда отару овец, окрашенных в самые разные цвета, и объяснил, что его работа стирает грань между искусством и природой. Овцы были героями и многих его станковых произведений.
Однако Кадишман был ищущим человеком, художником, не знающим границ, выламывающимся из привычных эстетических, дисциплинарных и философских направлений, чтобы с головой погрузиться в новые, неожиданные сферы.
Поэтому, как указывает The Jerusalem Post, выставка, которая сейчас открылась в Музее Израиля, демонстрирует совсем иные грани всемирно известно мастера. В экспозиции под названием «Городская природа» (Urban Nature), куратором которой выступил Амитай Мендельсон при содействии Мики Нахтайлер, как ни странно, нет ни одной овцы.
«Городская природа»
В творчестве Кадишмана, по мнению The Jerusalem Post, регулярно проявлялась концепция «инь-ян». Многие его уличные скульптуры из железа и стали содержали проемы или пустоты: когда их размещали в тех или иных городских точках, сквозь них неизменно проглядывала зелень деревьев. Иными словами, он органично объединял «родной интерфейс» Матери-Природы — и вмешательство человека в ее живой зеленый континуум.
Выставка «Городская природа» фокусируется на творчестве Кадишмана периода 1969–1979 годов. Именно тогда он решил отказаться от минималистской скульптуры и перейти к своим фирменным «овечьим» презентациям. Но, оставаясь готовым включать все что угодно в орбиту своего искусства, он одновременно обратился и к повседневным предметам.
Как полагают искусствоведы, толчком к этому послужил сбой биоритмов из-за смены часовых поясов, настигший художника во время поездки в Нью-Йорк. Измученный джетлагом и не способный заснуть, в 4 часа утра Кадишман вдруг ощутил непреодолимый творческий порыв. Не имея под рукой подходящего сырья, чтобы дать выход нервной энергии, он обратил свой взор на предмет из гостиничного номера. Глядя из окна на ночной силуэт Манхэттена, художник вырвал страницу из телефонного справочника, взял ручку и начал набрасывать видимые контуры зданий.
Телефонный справочник как произведение искусства
«Возможно, людям, не заставшим мир до эпохи Интернета, требуется пояснение: в каждом городе мира был, как правило, толстый том (а в крупных мегаполисах, таких как Нью-Йорк или Лондон, — и несколько томов) со списками имен местных жителей, их адресами и номерами телефонов, — рассказывает The Jerusalem Post читателям помоложе. — Именно так мы в те годы в основном находили друг друга и общались, помимо писем и срочных телеграмм».
Кадишмана заинтересовала прежде всего текстурная топография справочника: на его странице он вычерчивал линии, повторяющие формы окружающих зданий. Эту идею мастер использовал и дальше — в сотнях работ, пропитанных особой городской динамикой.
Несколько лет спустя он объяснял свой новый визуальный стиль так: «Я относился к каждой колонке [справочника] так, словно это было здание, небоскреб».
Впоследствии он перенес подобную «строительную» концепцию и в более абстрактные сферы: «Позже я стал разрабатывать саму страницу — все, что было на ней. У меня получился целый пейзаж с дорожками между буквами, своего рода кардиограмма текста».
Так сухие данные из справочников обретали форму, отражая уличную реальность миллионов жителей Нью-Йорка, Лондона или других городов, их домов и повседневной жизни. Характерно, что Кадишман не ограничился простой художественной констатацией городской фактуры. Он взял упорядоченные структуры страниц, с их аккуратными, легко читаемыми и доступными строками и колонками, и создал раскрепощенные, стихийные композиции, включающие динамизм и мощную энергию.
Вместо того чтобы держать эту смелую визуальную идею при себе, он, будучи щедрым человеком, привлек многочисленных коллег-профессионалов как из Израиля, так и из-за рубежа, чтобы расширить инициативу с телефонными справочниками на шаг-другой в самых разных направлениях.
Среди его соратников, которых прельстила эта попытка расширения границ, были график и педагог Рафи Лави, пионер модернистской живописи Иехезкель Штрайхман, абстракционистка Леа Никель и приверженец лирической абстракции Моше Купферман. Все это — фигуры первой величины, и некоторые результаты их совместного проекта, первоначально выставленного в музее в 1979 году под заголовком «Связь Кадишмана», представлены также и на выставке «Городская природа».
Кто вы, Менаше Кадишман?
Сама по себе жизнь Кадишмана тоже похожа на пестрый узор абстракциониста. В юности он был пастухом в кибуце Мааян-Барух. Этот опыт погружения в природу и общения с животными и стал впоследствии определяющим для его дальнейшего мировоззрения и творчества.
Позже художник учился в Академии искусств «Бецалель» в Иерусалиме, продолжил образование в Лондоне в Школе изящных искусств «Слейд», а также Центральном колледже искусства и дизайна им. Святого Мартина.
В 1960–1970-х годах — это самый активный период Кадишмана, — он постоянно выставлялся в Великобритании и США, а также представлял Израиль на крупнейших международных арт-форумах.
Как уже говорилось, самой узнаваемой визуальной визитной карточкой Кадишмана стал образ овцы. После нашумевшего показа на Венецианской биеннале он создал сотни живописных портретов овец, где те выступали символом жертвенности, памяти и связи человека с землей.
.jpg)
Кроме того, художник также экспериментировал с ландшафтным искусством: в Центральном парке Нью-Йорка и в Уругвае закреплял на стволах деревьев яркие желтые металлические панели, исследуя конфликт и гармонию между рукотворными объектами и органической природой. Желтый цвет ассоциировался у него с цветущими полями и сельхозтехникой на фоне ландшафта.
Монументальные скульптуры и инсталляции
Еще одной знаковой работой стал его «Бельевой лес» (1975) — инсталляция из больших белых полотен с вырезанными силуэтами деревьев, где движение ветра и игра света вовлекали зрителей в интерактивное взаимодействие с пространством.
Мировую славу художнику принесли монументальные скульптуры, а одной из самых эмоциональных инсталляций стала работа «Упавшая листва» в Еврейском музее в Берлине. Состоящая из более чем 10 тысяч тяжелых стальных дисков с вырезанными кричащими лицами, по которым вынуждены ходить посетители, она производила сокрушительное, даже шокирующее впечатление.
.jpg)
Широчайшую известность получили также его монументальные композиции из кортеновской стали на тему «Жертвоприношения Ицхака», которые исследовали и препарировали темы родительской боли и войны, а также геометрические стальные скульптуры, создававшие иллюзию парения тяжелых блоков вопреки гравитации (одна из таких скульптур установлена рядом с театром Габима в Тель-Авиве).
По мнению The Jerusalem Post, Менаше Кадишман вошел в историю мирового искусства как мастер, который удивительным образом сумел соединить жесткую сталь с глубоким гуманизмом, а концептуальный авангард — с понятными каждому человеку природными и человеческими образами.