Есть вопрос, который израильтянин задает не политологу и не генералу. Он задает его себе, укладывая детей спать, покупая билеты на отпуск, договариваясь о встрече через месяц. Вопрос звучит почти неприлично в своей простоте: снова будут бомбить?
Не «каковы стратегические последствия иранской ядерной программы». Не «как давление Трампа меняет баланс сил на Ближнем Востоке». А именно это: снова сирены? Снова среди ночи — в мамад? Снова дети не идут в школу, снова уходишь от кассы в супермаркете в защищенное помещение, снова отменяешь планы и ждешь отбоя?
Сегодня ответ на этот вопрос стал немного яснее. И он неудобный.
«Еще две недели»
Трамп не намекнул. Трамп пригрозил. Смысл его слов — прямой: возможно, США нанесут удары по дополнительным целям в Иране. Еще примерно две недели боевых действий. Цель — прийти к переговорам с более сильной позицией.
Это не угроза в стиле Twitter. Это оперативное расписание, озвученное вслух.
Одновременно министр экономики США назвал цифру, от которой трудно отмахнуться: у Ирана —около 400 кг урана, обогащенного до 60%, чего, по оценкам, достаточно для материала до десяти ядерных зарядов.
Десять зарядов. Не потенциал. Не программа. Материал.
Сложите две новости вместе — и картина становится неприятно четкой. США считают, что без еще одного раунда давления Иран сядет за стол переговоров слишком сильным. А значит, раунд, вероятно, будет.
Что это означает для Израиля? Для людей, которые уже не раз слушали сирены посреди ночи и объясняли детям, что надо быстро встать и пройти в мамад?
Сирена длится минуту. Ожидание — месяцами
Есть особый израильский опыт, который трудно объяснить тем, кто в нем не жил. Это не сам удар. Это промежуток между ударами.
Сирена — это минута. Иногда меньше. Зашел в мамад, переждал, вышел. Дальше — жизнь. Но жизнь в режиме «а вдруг снова» — это уже другое. Когда непонятно: планировать поездку или нет? Отпускать ли детей в школу завтра? Идти ли на концерт на следующей неделе?
Психологи называют это хронической неопределенностью. Израильтяне называют это просто жизнью. Но это разные вещи: жить с угрозой и жить в ожидании угрозы. Второе изматывает сильнее. Потому что первое имеет конец, а второе — нет.
Именно поэтому главный вопрос сейчас — не «нанесут ли США удары по Ирану». А: каким будет ответ Тегерана и в кого он полетит.
Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять кое-что важное: Иран, который мог нажать кнопку год назад, и Иран, который может нажать ее сегодня, — это разные страны. С разными людьми в непосредственной близости от кнопки — и с разной логикой принятия решений.
Кто теперь правит Ираном
28 февраля 2026 года совместным американо-израильским ударом был ликвидирован Верховный лидер Али Хаменеи. Вместе с ним погиб командующий КСИР Мохаммад Пакпур. Уже через две с половиной недели, 17 марта, отдельным ударом был убит глава Высшего совета национальной безопасности Али Лариджани — один из самых влиятельных политических операторов режима за последние десятилетия, человек, который умел разговаривать одновременно с Западом и с Революционной гвардией.
Три удара за три недели по первому ряду. Это не случайность — это паттерн. И то, что осталось после него, — уже другой Иран.
8 марта Моджтаба Хаменеи, 56-летний сын убитого лидера, был в ускоренном порядке избран новым Верховным лидером. КСИР, судя по балансу сил, продавил это решение через Совет экспертов, оказав давление на его членов. Де-факто военные выбрали себе формальную крышу — и назвали это преемственностью.
Но с того дня Моджтаба Хаменеи не появился на публике ни разу. Его заявления выходят исключительно через медиаканалы КСИР. По Тегерану даже какое-то время ходили слухи, что он ранен или мертв. Официальные лица настаивают, что Моджтаба «управляет делами», но как обстоят дела на самом деле, точно неизвестно.
Иными словами: формальный лидер Ирана — человек, которого никто не видел уже несколько месяцев.
Три человека у руля
Реальная власть в Иране сейчас — это треугольник. Три фигуры, три логики, три интереса. И между ними — не согласие, а напряженный консенсус выживания.
Ахмад Вахиди — командующий КСИР, де-факто сильнейший человек в стране. Ветеран разведки и спецопераций, бывший командир Сил Кудс, экс-министр обороны при «экстравагантном» президенте Махмуде Ахмадинежаде и министр внутренних дел при неожиданно разбившемся на вертолете президенте Эбрахиме Раиси. Аргентина предъявила ему обвинение в организации теракта против еврейского центра AMIA в Буэнос-Айресе в 1994 году — 85 погибших. Интерпол выдал ордер на его арест.
Вахиди — это не политик с военным прошлым. Это военный, которому досталась политика. Он объявил, что в условиях войны все ключевые назначения в стране проходят только через КСИР. Президента Пезешкиана он фактически заблокировал — тот не может сформировать даже собственное правительство. По словам иранских источников, именно Вахиди настаивал на продолжении ударов по странам региона, когда другие уже хотели остановиться.
«Вахиди — радикал даже по меркам жесткого крыла режима, — сказала аналитик Лиза Дафтари в интервью Fox News. — Его восхождение — это сигнал: приказы теперь отдает военная машина Тегерана».
Мохаммад Багер Галибаф — спикер парламента, в прошлом командующий Воздушно-космическими силами КСИР, бывший мэр Тегерана, четырежды баллотировавшийся в президенты. Лицо переговоров с американской стороной — Трамп в какой-то охарактеризовал именно его как своего «иранского собеседника». Галибаф — это КСИР, умеющий говорить на дипломатическом языке. Прагматичный жесткий линейщик, если такое сочетание вообще возможно.
Галибаф, судя по его поведению, не противостоит Вахиди — он работает внутри той же системы, просто с другим инструментарием. Вахиди обеспечивает военную волю, Галибаф — политическую упаковку. Их роли не взаимозаменяемы, но в условиях войны каждый делает другого нужнее.
Мохаммад Багер Золгадр — новый глава Высшего совета национальной безопасности, сменивший убитого Лариджани. Ветеран КСИР с глубокими связями в штабе «Рамазан» — засекреченном оперативном подразделении, из которого впоследствии выросли силы «Кудс». Золгадр — это человек-тень: он не ведет переговоры и не выступает перед камерами. Он координирует.
Троица Вахиди — Галибаф — Золгадр: это и есть сегодняшний Иран. Не аятоллы. Не богословы. Генералы с разными функциями и одним общим интересом — выжить и удержать систему.
Исламская Республика не умерла. Она переоделась
Исламская Республика строилась на принципе велаят-э факих — правлении исламского законоведа. Рахбар как религиозный авторитет, а военные — инструмент в его руках. Эта конструкция работала с 1979 года.
Война ее деформировала.
Иран входит в переходную фазу, в которой отношения между религиозным авторитетом и военной силой пересматриваются. С начала войны Исламская Республика функционирует не как иерархия вокруг единственной доминирующей фигуры, а как жесткая коалиция, пытающаяся одновременно заниматься войной, дипломатией и внутренней конкуренцией.
Симптомы видны невооруженным глазом. Когда министр иностранных дел Аббас Аракчи объявил об открытии Ормузского пролива — КСИР на следующий же день опроверг его и снова закрыл пролив. Министр иностранных дел суверенного государства был публично отменен военными. Когда президент Пезешкиан попытался извиниться перед соседними странами за иранские удары — КСИР заставил его взять слова обратно.
Трамп хотел сменить режим в Иране. В каком-то смысле это произошло — только не снаружи, а изнутри. С помощью не революции — но мутации.
Исламская Республика не умерла. Она стала военной хунтой, которая молится по расписанию.
Что это меняет для Израиля
Именно здесь простой вопрос про мамад превращается в сложный стратегический.
Военная хунта с религиозным фасадом — это другой противник. Не лучше и не хуже. Другой.
Теократия могла позволить себе символические жесты: удар ради сохранения лица, демонстрация без реального ущерба, ракеты, которые летят «чтобы было». У нее была идеологическая гибкость — она могла объяснить отступление волей Аллаха или мудростью момента.
У военной хунты такой гибкости меньше. Ее легитимность — это демонстрация силы. Если она отступает, это выглядит как слабость. Если она не отвечает на удар — внутри системы начинают звучать неприятные вопросы.
При этом Вахиди — человек, который по своей природе не склонен к компромиссам. По данным источников NBC, именно он настаивал на продолжении ударов по соседним странам, когда весь остальной иранский истеблишмент уже склонялся к паузе. Он не остановится из вежливости.
Но у него есть и ограничения. Иранская экономика под жесточайшим давлением. Санкции, морская блокада, разрушенная инфраструктура, коллапс валюты. Даже купеческий класс, который традиционно поддерживал режим, по имеющимся данным, начинает сомневаться. КСИР может принуждать население к молчанию. Но он не может принудить его снова поверить.
Три сценария для следующих двух недель
- Первый сценарий: США наносят удары по военным объектам, Иран отвечает через прокси. «Хизбалла», хуситы, шиитские милиции в Ираке. Израиль снова под сиренами — но не напрямую от иранских ракет, а от запусков иранских союзников. Самый удобный для Ирана вариант: давление без прямой ответственности. Прокси — это способ вести войну так, чтобы потом сказать: а мы тут при чем?
- Второй сценарий: США наносят удары, Иран отвечает напрямую — но ограниченно. Ракетный залп с минимальным реальным ущербом, но максимальным политическим сигналом. Режиму нужно показать, что он «ответил» — Вахиди не может позволить себе выглядеть бессильным внутри страны. Израиль снова в мамадах. Но это управляемая эскалация, не война.
- Третий сценарий: удар по ядерным объектам, меняющий всю логику. Если целями станут Фордо, Натанз, Исфахан — Иран потеряет то, что его нынешние военные руководители считают последним экзистенциальным козырем. Десять бомб — это не просто цифра. Это единственный аргумент, который режим не сможет игнорировать без полного краха собственной легитимности. В этом сценарии ответ не будет символическим. И вопрос про возобновление иранских атак на Израиль станет значительно более серьезным.
Какой сценарий вероятнее? Трамп говорит о «дополнительных целях» — что именно он имеет в виду, публично не уточнено. Но министр экономики назвал цифру «десять бомб» не случайно и не в военном докладе. В экономическом контексте. Это политическое обоснование: мы объясняем американскому обществу, зачем нужен следующий раунд.
Страна, которая умеет ждать — но не должна привыкать
Израиль — общество, которое научилось жить с угрозой. Это и сила, и ловушка. Сила — потому что не парализует. Ловушка — потому что привыкание к чрезвычайному положению незаметно превращает его в норму.
Есть опасность не только в том, что враг нас напугает. Есть опасность в том, что мы привыкнем быть напуганными — и перестанем замечать, когда угроза качественно меняется.
Сейчас она меняется.
Иран образца 2026 года — это не Иран образца 2019-го. Это режим, прошедший через потерю верховного лидера, через гибель двух командующих КСИР подряд, через уничтожение ключевых фигур в разведке и безопасности. Режим, который перестроился — и перестроился в сторону более жесткого, более военного, менее идеологически гибкого варианта себя.
Он слабее технически. Но он загнан в угол политически. А загнанная в угол военная хунта с остатками ядерного материала — это не более безопасный, а более непредсказуемый противник.
Трамп знает, когда он хочет ударить. Он сказал об этом вслух.
Израиль не знает, что последует за ударом. И это — главный вопрос следующих недель.
Сирены не ушли из израильской жизни. Они просто ненадолго стихли — за переговорами, заявлениями, новостным шумом. Но вопрос не в том, зазвучат ли они снова. Вопрос в том, понимает ли Израиль, с каким именно Ираном столкнется в следующий раз.
Страна, которая понимает, с кем именно имеет дело, прячется умнее. И выходит из укрытия вовремя.
Гершон Коган — постоянный колумнист «Сегодня», востоковед-иранист, аналитик Центра стратегических исследований Бегина-Садата (BESA, Университет Бар-Илан), PhD.