Ровно через месяц затишья Персидский залив снова заговорил на языке ракет и беспилотников. В ночь на 30 августа американские силы атаковали две пусковые установки КСИР на острове Ларак — по данным CENTCOM, иранские подразделения готовили запуск ракет с морскими минами в сторону Ормузского пролива, и удар должен был это предотвратить. Иранское полуофициальное агентство Tasnim сообщило о двух погибших и двух раненых; Корпус стражей исламской революции назвал произошедшее террористическим актом агрессии, предварив свое заявление кораническим аятом о возмездии — это регистр, который не спутаешь с языком технического коммюнике.
Ответ последовал в течение суток. КСИР нанес комбинированный ракетно-дроновый удар по двум американским базам в Иордании — Кинг-Хусейн и Аль-Азрак, — заявив об уничтожении «технической и ремонтной инфраструктуры», а также мест базирования истребителей. Иорданская армия отчиталась о перехвате восьми ракет. Представитель Корпуса стражей Хосейн Мохебби назвал первоначальный американский удар «стратегической и фатальной ошибкой режима Трампа в ходе экономической войны», пообещав Вашингтону и военные, и экономические последствия. Официальный Тегеран, через агентство Fars, выразился еще жестче: агрессия «не решит отчаяния врага» в попытках ослабить контроль Исламской республики над проливом, а каждая новая атака встретит «еще более разрушительный ответ».
При этом иранская реакция звучала не в один голос. Президент Пезешкиан, выступая на саммите ШОС в Бишкеке, назвал продолжение войны «не отвечающим интересам» Ирана — и почти одновременно, тоже через Fars, предупредил, что страна «не будет молчать перед лицом нападения». Два регистра для двух аудиторий: примирительный — для многосторонней дипломатической сцены, воинственный — для внутреннего и регионального потребления.
Причина, по которой месячная пауза не завершилась соглашением, известна с 9 августа. Тогда секретарь Высшего совета национальной безопасности Ирана Мохаммад Багер Золькадр опубликовал список из шести условий открытия пролива — первым пунктом в нем шло не снятие санкций и не вывод войск, а требование, чтобы США «никогда, ни в какой форме» не угрожали Ирану и не оскорбляли «святыни иранского народа». Дальше следуют компенсация за «две навязанные войны», снятие блокады, разморозка активов — но именно пункт об оскорблениях поставлен первым и произнесен от имени «иранского народа», а не правительства. К 27 августа, по данным Белого дома, переговоры полностью прекратились; ни одно из шести условий выполнено не было. Пауза в боевых действиях была не сближением позиций, а ожиданием, кто первым нарушит статус-кво.
Что-то тут не сходится?
За разговорами об «успехе» или «провале» операции Трампа в Иране обычно стоит одна и та же — редко проговариваемая — предпосылка: что иранский режим можно поставить в управляемое положение так же, как это было сделано с Венесуэлой. Устранить ключевые фигуры, экономически придушить страну, купить лояльность оставшихся элит, сохранить институциональную оболочку — и получить не свободный, но предсказуемый и договороспособный режим, встроенный в новую расстановку сил на энергетическом рынке. Такая схема требует одного условия: власть в стране должна быть патронажной сетью, где лояльность — товар, а элиты — рациональные акторы, которые в какой-то момент должны выбрать сохранение личных активов и статуса взамен на прекращение сопротивления.
Поведение, которое демонстрирует Тегеран спустя месяц относительного затишья, этой модели не соответствует. КСИР не выжидает и не торгуется — он минирует пролив, зная цену, которую за это придется заплатить, и проводит атаку против третьей страны в течение суток, не дожидаясь дипломатической паузы. Формулировки, которыми это сопровождается, — не язык рационального переговорщика, взвешивающего издержки. Это язык актора, для которого сама демонстрация неподконтрольности и есть содержание действия, а не побочный эффект просчитанного риска. Открывать военное коммюнике аятом о возмездии из Корана — жест, обращенный не к Вашингтону и не к рынку, а рассчитанный прежде всего на собственную легитимацию: власть в Тегеране подтверждает свое право говорить и действовать не через экономическую отдачу для элит, а через непрерывность идеологического нарратива о сопротивлении.
Раздвоенность реакции — примирительный тон Пезешкиана на трибуне ШОС и воинственный через Fars почти в тот же день — на первый взгляд, можно прочитать как трещину в системе, признак того, что часть истеблишмента все же склоняется к торгу. Но точнее здесь говорить не о расколе, а о разделении функций внутри одной и той же идеологической архитектуры: у Тегерана есть регистр для внешней дипломатической аудитории и отдельный регистр для Корпуса стражей Исламской революции и внутренней легитимации, и они не конкурируют друг с другом, а служат одной и той же цели — сохранить пространство для маневра, не признавая ни поражения, ни зависимости. Патронажная сеть так себя не ведет: она либо торгуется единым голосом, либо разваливается на фракции, которые торгуются порознь. Здесь — ни то, ни другое.
Тот же паттерн виден не только в риторике, но и в практике. Одновременно с угрозами Тегеран согласовывал с Оманом временный семимильный коридор для прохода судов и совместный проект разминирования пролива — предметное, техническое сотрудничество, продвигавшееся параллельно с подготовкой минирования тех же вод против американских целей. Это не двурушничество в бытовом смысле, а разделение регистров по объекту: пролив как инфраструктура управляется прагматично, пролив как символ суверенитета остается предметом демонстративного торга, в котором уступки исключены.
Пехлеви как индикатор
Есть простой факт, который в дискуссиях об «успехе» операции часто остается на заднем плане: у Вашингтона все это время был под рукой альтернативный адрес. Сын последнего иранского шаха Реза Пехлеви не молчал и не отсиживался на обочине — в разгар того же полугодового конфликта, после ультиматума Трампа по энергоинфраструктуре, он публично сформулировал позицию, максимально далекую от логики управляемого сдерживания: «Иран нужно защитить. Режим нужно демонтировать. Иран — это не Исламская республика». Это прямое требование смены режима, а не корректировки его поведения.
Вопрос не в том, насколько реалистичны шансы наследника шаха возглавить транзит власти — это отдельная и небесспорная тема, которая здесь не решается и не нужна для аргумента. Важен сам выбор администрации: Вашингтон, имея под рукой фигуру, публично артикулирующую альтернативу, ни разу не сдвинулся в ее сторону — ни риторически, ни ресурсно. Это не случайность и не недосмотр, а последовательное подтверждение изначальной ставки: Трамп имеет дело не с режимом, который нужно заменить, а с потенциальным партнером, которого нужно экономически принудить к сделке при сохранении его институционального каркаса.
Характерно, что оба лагеря в одни и те же дни разыгрывают одну и ту же карту легитимации — право говорить от имени «иранского народа». Золькадр обосновывал шесть условий именно этой формулой. Пехлеви несколькими днями ранее поблагодарил 160 политзаключенных и их семьи, представленные его командой как признавшие в нем объединяющую фигуру нации. Спор идет не только о территории и санкциях, но и о том, кто уполномочен говорить от лица иранцев, — а этот вопрос экономическое давление не решает и не может решить.
Проблема в том, что решение Вашингтона опирается на прочитанную выше ошибочную посылку. Партнера можно принудить к сделке, если он ведет себя как партнер — просчитывает издержки, реагирует на давление уступками, ищет выход из изоляции. Заявление ВМФ Ирана о «полном и решающем контроле» над Ормузским проливом, прозвучавшее в ответ на американские утверждения о том, что проход открыт, устроено иначе: это не переговорная позиция, а утверждение суверенитета, произнесенное вслух именно тогда, когда военная реальность (потопленный американцами минный заряд, удар по Лараку, месяцы блокады) должна была бы, по логике управляемого ослабления, вынуждать к обратному тону. Актор, которого действительно ведут к капитуляции через экономику, так не говорит — так говорит актор, который считает себя вправе диктовать условия независимо от собственного военного и экономического положения.
Получается двойное несовпадение. Модель, которой руководствуется Вашингтон, предполагает патронажную сеть — и она же обесценивает Пехлеви как ненужную опцию, ведь зачем менять режим, если его можно купить? Но риторика самого режима — от коранического возмездия до заявлений о «полном контроле» — принадлежит не патронажной, а идеологической логике, для которой сделка на американских условиях есть не рациональный выход, а капитуляция смысла. Отказ от Пехлеви был бы оправдан, если бы расчет на управляемое партнерство работал. Пока свидетельств этого меньше, чем свидетельств обратного.
Что это значит для Израиля
Экономическая часть картины, которую фиксирует нефтяной рынок, реальна и вряд ли будет пересмотрена: США укрепили позиции поставщика, Персидский залив надолго потерял монополию на экспорт, картельные рычаги ОПЕК+ ослаблены. Но из этого не следует военно-политический вывод, который слишком легко подразумевается заодно — будто экономически стесненный и институционально «управляемый» Иран становится и более предсказуемым, менее склонным к рискованной эскалации соседом. Поведение последних нескольких суток говорит об обратном: способность и готовность минировать пролив, наносить удары по третьим странам и удерживать при этом риторику полного суверенного контроля не снижается пропорционально экономическому давлению. Это два разных регистра реальности, которые в вашингтонской бухгалтерии успеха ошибочно считаются одним.
Для Израиля разница между этими регистрами — не теоретический вопрос. Логика «управляемого партнерства» подсказывает, что чем сильнее экономическое удушение, тем меньше у Тегерана остается ресурсов и мотивации для действий на периферии — против израильских интересов, через прокси или напрямую. Но если верна не эта модель, а идеологическая, в которой легитимация власти строится на демонстрации сопротивления вне зависимости от цены, то экономическое истощение не снижает готовность к асимметричному ответу, а в какой-то мере даже ее обостряет: чем меньше остается рациональных резервов для маневра, тем важнее становится символический жест — будь то обстрел базы в Иордании или аят из Корана в военном коммюнике.
Отсюда практический вывод, который стоит отделить от американского нарратива: собственная израильская оценка угрозы не должна зависеть от того, объявляет ли Вашингтон операцию успешной. Успех на нефтяном рынке — это факт из другой системы координат, чем готовность Тегерана к эскалации вблизи израильских границ и интересов. Пока Тегеран продолжает действовать в режиме идеологического, а не патронажного актора, планирование безопасности Израиля должно исходить из худшего, а не из усредненного вашингтонского оптимизма.
Автор — востоковед-иранист, доктор наук, аналитик центра Бегина-Садата при университете имени Бар-Илана.