Если смотреть на карту войны глазами бухгалтера, картина выглядит однозначно.
Иран за последние месяцы получил то, что в военном анализе называют деградацией потенциала. Уничтожены командные звенья. Серьезно повреждена инфраструктура ПВО и ракетной программы. «Хизбалла» потеряла значительную часть руководства и существенно снизила боеспособность. Прокси-сети по всему региону работают с перебоями — там, где они вообще еще работают. Репутация Ирана как «непобедимой оси сопротивления» получила трещины, которые не заклеиваются заявлениями для прессы.
По любым стандартным меркам это тяжелое военное поражение.
Но вот что странно: Тегеран очень уверенно чувствует себя за столом переговоров. Иранские дипломаты формулируют условия. Вашингтон слушает. В медийном пространстве все активнее звучит слово «сделка» — и речь идет не о капитуляции Ирана, а о взаимных договоренностях между равными.
Побитый игрок диктует повестку.
Это не журналистская метафора и не парадокс ради красного словца. Это и есть главный стратегический факт момента: военный счет и политический счет показывают разные цифры. Табло в раздевалке и табло на переговорах — не одно и то же.
Именно это расхождение и стоит понять, прежде чем делать выводы о том, кто выиграл эту войну и выиграл ли вообще.
Иранский пасьянс
У Тегерана есть любимый дипломатический прием, который он использует с завидным постоянством: навязать противнику свою картину мира раньше, чем начнется разговор о деталях.
Сейчас эта картина выглядит примерно так.
Есть два настоящих игрока — Иран и США. Взрослые, суверенные страны, реально принимающие решения. Есть территория торга — Левант, прежде всего Ливан. И есть «младшие партнеры»: у Ирана — «Хизбалла», у США — Израиль. Логика простая: мы управляем своими, вы управляете своими. Хотите тишины в Ливане и спокойствия в Ормузе — договаривайтесь с нами, и мы придержим «Хизбаллу». Но и вы придержите Израиль.
Я бы назвал эту конструкцию «имперским равновесием». Красиво звучит. И совершенно ложно по существу.
«Хизбалла» — это вооруженная Ираном прокси-группировка, существующая внутри иностранного государства, финансируемая Тегераном и выполняющая его стратегические задачи. Израиль — суверенная страна, которая воюет за собственную безопасность и ни в каком смысле не является чьим-то «младшим партнером».
Симметрия фальшивая. Но это не делает ее безопасной.
Важно понимать: это не импровизация и не пропаганда для внутреннего потребления. Тегеран уже успешно навязывал похожую конструкцию в 2015 году, во время переговоров по ядерной сделке JCPOA. Тогда Иран сел за стол с шестью мировыми державами как равный партнер — несмотря на санкции, несмотря на изоляцию. Израиль снова оказался за скобками. Сделку заключили без него, и Иерусалим узнавал детали из утечек, а не из протоколов. Режим получил легитимацию, частичное снятие санкций и время — и использовал его для развития ракетной программы и расширения прокси-сетей. Сейчас Тегеран играет в ту же игру, только с более слабых позиций. Но сама матрица — неизменна.
Ложные конструкции иногда начинают работать — не потому что они правдивы, а потому что их принимают за основу переговоров. Если Вашингтон хотя бы частично примет эту рамку — а признаки того, что давление в эту сторону есть, уже заметны, — то Иран получит нечто более ценное, чем любой военный успех. Он получит легитимацию своей роли как регионального арбитра.
Иными словами, Тегеран сейчас торгуется не ракетами и не нефтью. Он торгуется картиной мира. И это, пожалуй, опаснее всего.
Теория длинной игры
Есть один израильский ученый, о котором стоит вспомнить именно сейчас.
Роберт Ауман — нобелевский лауреат по экономике, профессор Еврейского университета в Иерусалиме, ортодоксальный еврей. Его центральная работа — теория повторяющихся игр. Вот, в чем она состоит.
Если два игрока встречаются один раз — у каждого есть соблазн обмануть, нарушить договоренность, урвать максимум здесь и сейчас. Наказания не будет: игра закончилась. Но если игроки знают, что встретятся снова — и послезавтра, и через год, и через десять лет, — математика меняется. Обман становится невыгодным, потому что за ним следует неизбежное наказание в следующем раунде. Репутация начинает стоить дороже сиюминутного выигрыша. Угроза работает только тогда, когда она достоверна — то есть когда противник знает: эти люди действительно ответят.
Ауман доказал это строго, в математических терминах: устойчивое сотрудничество — или устойчивое сдерживание — возможно даже между игроками с противоположными интересами, но только при двух условиях. Горизонт игры должен быть достаточно длинным. И наказание за отклонение должно быть неотвратимым.
Посмотрим на историю ядерной сделки через эту оптику — она иллюстрирует модель Аумана почти идеально, только с неправильным исходом. В 2015 году Иран сел за стол переговоров, согласился на ограничения, получил снятие санкций и международную легитимацию. Затем — использовал паузу именно так, как и предсказывает теория повторяющихся игр в случае, когда наказание недостаточно достоверно: восстановил центрифуги, расширил прокси-сети, вышел на следующий раунд более сильным, чем входил в предыдущий. Угроза оказалась недостоверной, наказание — неполным. Результат — предсказуемый.
Теперь посмотрим на трех игроков нынешней войны.
- Иран играет именно так, как описывал Ауман — только с обратным знаком. Тегеран давно усвоил: главное — оставаться в игре. Можно получить тяжелые удары, потерять генералов, лишиться инфраструктуры. Если режим выжил и вышел на следующий раунд — он уже не проиграл. Иранский горизонт планирования измеряется не новостными циклами и не электоральными календарями. Он измеряется десятилетиями. Исламская республика пережила восьмилетнюю войну с Ираком, международные санкции, несколько волн внутренних протестов — и каждый раз выходила на следующий раунд. Такова ее стратегия.
- Трамп играет в принципиально другую игру. Ему нужна сделка — и нужна быстро. Нормальные цены на нефть, снижение напряженности, политическая картинка: «я остановил войну на Ближнем Востоке». Это не слабость характера — это структурное ограничение демократического лидера, которому через какое-то время снова смотреть в глаза избирателям и рынкам. Ауман предупреждал именно об этом: тот, кому сделка нужна сильнее, почти всегда платит за нее больше. Нетерпение — это цена, которую противник считывает и немедленно включает в свои расчеты.
- Израиль играет в третью игру: не в игру красивых меморандумов и не в игру «все сохраняют лицо». Для Израиля происходящее — это вопрос выживания, и горизонт здесь тоже длинный, только по другой причине: не потому что есть роскошь ждать, а потому что отступать некуда. Именно поэтому Израиль пока не проиграл: он нанес противнику реальный ущерб, удерживает позиции и не соглашается автоматически конвертировать военные достижения в дипломатическую монету чужой сделки.
Демократическим лидерам длинная игра дается тяжело — и это не упрек, это диагноз. Выборы, рейтинги, пресса, усталость общества, желание «закрыть кризис» — все это реальные ограничения, которые режим вроде иранского просто не имеет. У Тегерана горизонт другой: выжить сегодня, восстановиться завтра, поднять ставки послезавтра.
Ауман доказал: угроза работает только тогда, когда она достоверна. Нарушил — получил. Проверил границу — заплатил. Поднял ставку — столкнулся с ответом. Без этого переговоры перестают касаться реального мира и становятся тем, чем Иран их и хочет сделать: ремонтной паузой перед следующим раундом.
Следующий раунд
Промежуточный итог можно сформулировать коротко.
Иран военным образом серьезно просажен — но политически пытается диктовать рамку переговоров. США хотят купить паузу и продать ее как успех. Израиль пока держится, потому что понимает: если не закрепить военную победу политически, ее очень быстро упакуют в чужой меморандум.
А дальше все решит не текст соглашения, а то, кто лучше использует паузу. Если пауза станет ремонтной — Иран восстановит прокси-сети, переберет командование, переосмыслит тактику и выйдет на следующий раунд с поправками. Именно это он делал после каждого предыдущего кризиса.
Теперь отдельно об Израиле.
Израиль в этой войне сделал то, что мало кто считал возможным. Разрушил военный потенциал, который выстраивался десятилетиями. Обезглавил командные структуры «Хизбаллы». Нанес удары по иранской территории, которые еще несколько лет назад были бы немыслимы. По любым военным меркам — это выдающийся результат. И при этом Израиля нет за столом переговоров. Ни в качестве младшего партнера, ни в качестве наблюдателя — вообще нет.
Переговоры ведут Иран и США. Израиль получает их результаты постфактум — как данность, которую нужно либо принять, либо демонстративно отвергнуть, заплатив за это политическую цену в отношениях с Вашингтоном.
Почему так происходит?
- Первая причина — структурная. США ведут переговоры от своего имени и в своих интересах. Израиль — союзник, но не сторона переговорного процесса с Ираном. Это не новость: так было и в 2015 году.
- Вторая — ситуативная. Трампу нужна сделка, которую можно продать американской аудитории. Израиль за столом усложняет картинку: появляются дополнительные требования, красные линии, публичные разногласия. Проще договариваться без него — и поставить перед фактом.
- Третья причина — она же самая неудобная: Израиль выиграл войну на поле боя, но не конвертировал это в переговорный капитал. Военная победа и место за столом — не одно и то же. Между ними стоит политическая работа, которую нужно делать не после войны, а во время нее.
Здесь возникает вопрос глубже тактического. Может ли вообще небольшое национальное государство определять мировую политику? Или оно всегда обречено получать ее результаты, не участвуя в ее производстве?
Ответ не очевиден — но он есть.
Малое государство не может играть как большое. Это тупик. Но оно может стать незаменимым узлом в чужих расчетах — и это совсем другая игра, вполне реальная и вполне выигрышная.
У Израиля для этого есть три актива, которых нет почти ни у кого.
- Уникальная экспертиза. Израиль единственная страна, которая реально воевала с иранской системой изнутри — и знает ее так, как не знает никто: ни Вашингтон, ни Брюссель, ни Эр-Рияд. Кто контролирует экспертизу по противнику, тот имеет вес за столом, даже если формально не приглашен. Эту экспертизу можно и нужно конвертировать в политическое присутствие — не через просьбы, а через незаменимость.
- Архитектура региональной нормализации. Соглашения Авраама показали: Израиль способен быть не объектом ближневосточной политики, а ее архитектором. Этот проект не закрыт. Саудовская нормализация заморожена, но не отменена. Страна, которая держит ключ к региональной стабилизации, — это не маленький игрок. Это игрок, без которого большая сделка просто не работает.
- Технологический рычаг. Кибервойска, искусственный интеллект, оборонные технологии — здесь Израиль давно перестал быть малым государством. Это концентрированный актив, от которого зависят крупные игроки. Зависимость — это тоже форма влияния.
Чего в этом списке нет — и не должно быть — так это роли нейтрального арбитра между США и Европой. Израиль не Швейцария и не Катар. Нейтралитет — не его инструмент. Его инструмент — специализация и незаменимость.
Ауман сказал бы так: недостаточно хорошо сыграть один раунд. Нужно убедиться, что ты участвуешь в следующем.
Военную победу Израиль уже одержал. Теперь вопрос в том, сумеет ли он превратить ее в постоянное место за столом — не по приглашению, а по необходимости. Не потому что его позвали, а потому что без него не считается.
Гершон Коган — постоянный колумнист «Сегодня», востоковед-иранист, аналитик Центра стратегических исследований Бегина-Садата (BESA, Университет Бар-Илан), PhD.