Сегодня американцы выбирают Конгресс. Но весь Ближний Восток, похоже, выбирает кое-что другое: чем и как закончится для региона эта неделя.
8 октября президент США Дональд Трамп публично пообещал, что его страна не будет атаковать Иран до промежуточных выборов 3 ноября. Эту дату он назвал сам, и вот она наступила. У паузы, срок которой объявлен заранее, есть неприятная особенность: она начинает восприниматься как отсрочка неизбежного. В сводках новостей все чаще звучит слово «после». До 3 ноября ударов не будет. А после?
Пауза со сроком годности
Для тех, кто потерял счет: 28 февраля 2026 года США и Израиль начали масштабную операцию против Ирана. В июне Вашингтон и Тегеран подписали временное соглашение о 60-дневном перемирии и рамке будущего мира, но оно оказалось недолговечным. С тех пор война идет с перерывами. Нынешняя пауза — лишь самая свежая из них.
Вашингтон предупредил союзников в Персидском заливе, что новый раунд ударов по Ирану возможен уже 4 ноября, на следующий день после выборов. При этом СМИ писали, что израильский премьер-министр Биньямин Нетаниягу якобы добивается от Трампа новой волны ударов сразу после голосования, а постпред страны в ООН это опроверг: премьер, по его словам, ни на кого не давит, а Израиль поддержит любое решение американцев.
Сам Трамп и его администрация, по традиции, подают разные сигналы. Госсекретарь Марко Рубио в субботу заявил, что решения президент пока не принял и предпочел бы дипломатический путь, хотя и в военном варианте, по его словам, тот полностью уверен. По версии Axios, Трамп хочет дать переговорам шанс — в понедельник он вновь сообщил, что не торопится возобновлять удары. Разговор с Нетаниягу в выходные был назван «очень хорошим», без подробностей.
Параллельно работает Доха. На прошлой неделе катарские посредники провели с иранцами два раунда переговоров. Они пытаются согласовать рамку: Иран прекращает атаки в Ормузском проливе, а США снимают блокаду иранских портов. Звучит просто — но именно вокруг таких обменов обычно и разгорается спор о деталях: кто делает первый шаг, кто проверяет исполнение и что происходит, если одна из сторон сочтет условия нарушенными.
Тегеран тем временем не молчит. Верховный лидер Моджтаба Хаменеи на встрече с высшим военным командованием приказал Корпусу стражей исламской революции обновить перечень американских и израильских целей и пообещал «неограниченный» ответ на любую угрозу. Независимые наблюдатели с марта не видели Хаменеи на публике, так что речь идет о заявлении, распространенном от его имени. Обратите внимание: расширение списка целей в нем есть, а сроков — нет.
Фон у всего этого мрачный. В конце сентября Трамп публично отверг иранское предложение открыть Ормузский пролив в течение семи дней при выполнении Вашингтоном ряда условий, и переговоры вновь застряли в мертвой точке. К региону при этом, по многочисленным сообщениям, подтягивались дополнительные американские силы. Теперь посредники предлагают новую рамку для диалога.
Итак, картина на день промежуточных выборов в Конгресс такова. Самоназначенный срок паузы истекает сегодня. Решения нет. Вашингтон, Иерусалим и Доха тянут ситуацию каждый в свою сторону, а Тегеран тем временем готовит список целей и не называет дат. Четыре столицы — и каждая смотрит на один и тот же календарь со своей стороны. Зафиксируем это и перейдем к вопросу, который в такие дни задают чаще всего: насколько все это зависит от конкретных людей, а насколько — от самой конструкции конфликта?
Роль личности в истории
Каждый раз, когда над Ираном сгущаются тучи, на израильских кухнях всплывает один и тот же тезис: это война Биби и Трампа. Уйдут они — и все успокоится.
Проверим эту версию на прочность.
Насколько региональная политика зависит от лиц? Израиль считает иранскую ядерную программу угрозой самому своему существованию. Иранские ракеты достают до израильской территории. Тегеран годами строил сеть вооруженных союзников — от Ливана до Йемена. А непризнание Израиля встроено в идеологию Исламской Республики и во всю систему, которая на ней держится. Любой другой израильский премьер и любой другой американский президент получили бы на стол тот же набор папок.
Значит, «война Биби и Трампа» — формула удобная, но неверная. Нетаниягу и Трамп не создали иранскую проблему.
Но дальше начинается то, что без людей действительно не объяснить.
Проблема общая, но пути ее решения — разные. В 2015 году администрация Барака Обамы пыталась решить иранскую ядерную проблему соглашением. В 2018-м Трамп вышел из этого соглашения и выбрал давление. Задача оставалась прежней: не допустить появление у Ирана ядерной бомбы, — но инструменты оказались противоположными. Из того, что угроза существует, еще не следует, что ответить на нее нужно именно ударом, именно сейчас и именно такого масштаба. Это уже не география, а политический выбор, и делают его конкретные люди.
Есть и еще один довод против фатализма. До революции 1979 года Иран и Израиль сотрудничали. Нефтепровод Эйлат–Ашкелон строился в конце 1960-х как совместный проект, чтобы перекачивать иранскую нефть к Средиземному морю. Расстояния и границы с тех пор не изменились. Изменились режим в Тегеране, его идеология и его представление о национальном интересе. Значит, перед нами не вековая вражда персов и евреев, а конфликт двух конкретных политических систем. И прогнозировать его развитие надо по поведению систем, а не по карте.
А теперь о личном. Недавние израильские выборы добавили в схему деталь, которую не обойти. По данным Associated Press, возврат к полномасштабной войне с Ираном мог бы помочь Нетаниягу сформировать чрезвычайное правительство, после того как он и его ультраправые союзники потеряли парламентское большинство. Это оценка агентства, а не доказанный факт — Иерусалим, разумеется, давление отрицает.
Я бы не приписывал премьер-министру расчет, который никак не подтвержден документально. Но игнорировать такую связь тоже нельзя. Политик, у которого есть большинство, и политик, который его потерял, оценивают перспективы военной эскалации по-разному. На то, насколько привлекательным кажется удар, влияет в том числе внутренняя арифметика.
То же верно и для Вашингтона. На решения Трампа давит не только иранская, но и американская политика: как сообщал The Atlantic, Белый дом просил Пентагон подготовить варианты ударов, которые позволили бы продемонстрировать успех и снизить цены на бензин перед голосованием. Выборы, цены на топливо и рейтинги входят в то же уравнение, что и ракетные склады КСИР.
Получается следующая формула: причины конфликта от личностей не зависят, но календарь, масштаб и сама готовность перейти от угроз к ударам зависят от них напрямую.
Для простых людей из этого следуют две вещи. Не надейтесь, что смена правительства сама погасит напряжение: структура останется. Но не считайте войну и предопределенной: между «причины есть» и «война началась» стоят решения конкретных политиков. Сегодня, в день, когда истекает самоназначенная пауза, то или иное решение предстоит принять прежде всего Вашингтону.
Что слышит Тегеран, пока мы считаем голоса
Пока Америка стоит в очередях на избирательных участках, у Тегерана своя арифметика. Его интересует не то, кто победит на выборах в Конгресс. Его интересует, что после них останется от слова, которое Дональд Трамп дал самому себе 8 октября.
Формально Тегеран ответил заранее. Министр иностранных дел Аббас Аракчи в конце сентября заявил американскому телеканалу NBC, что Иран «полностью готов к возобновлению войны», пусть даже это будет «война судного дня», и что американские выборы Тегеран не волнуют, он думает о своих национальных интересах. Но тут же добавил, что готов и к дипломатии, а выбор — за Трампом.
Эту фразу полезно прочесть дважды. В ней нет противоречия, это единая конструкция: угроза и открытая дверь в одном предложении. Иранские дипломаты умеют говорить именно так, и на английском это звучит как переговорная позиция. Но у Исламской Республики есть и второй голос, который говорит на фарси и обращается не к Вашингтону, а к своим. Слушать нужно оба.
В персидской риторике есть устойчивые формулы, за каждой из которых стоит свое содержание. «В подходящее время и в подходящем месте» — это обещание ответа без срока и без симметрии: когда, где и чем, решим мы. Более жесткая формула, которую можно перевести как «ответ, заставляющий пожалеть», обещает уже другой уровень. Если в заявлениях Корпуса стражей исламской революции вторая формула вытесняет первую, это сигнал, что намерение изменилось.
В 2024 и 2025 годах Тегеран неизменно дозировал свои действия: ответы противникам растягивали во времени, а в одном случае о нем даже заранее предупредили. Цель была ясна: сохранить лицо и не получить следующий удар. Сегодня впору задаться вопросом — а действует ли по-прежнему этот шаблон? Война идет с февраля, прежнего верховного лидера нет, а решения, по моей оценке, принимает прежде всего КСИР. Для Корпуса война — это не провал политики, а наоборот, питательная среда, в которой он существует и из которой черпает вес внутри страны. Это не обязательно означает, что он жаждет большой войны. Но порог риска тут совсем иной, чем у дипломатов.
Приказ Моджтабы обновить список целей хорошо вписывается в эту логику. Цели расширены, сроков нет. Это может быть сдерживанием, то есть попыткой убедить противника, что удар обойдется дорого. Может быть и подготовкой. Громкость угроз сама по себе не показывает ни силы, ни слабости, анализировать ее надо вместе с действиями.
Главное действие сегодня связано с Ормузским проливом. Ормуз для Тегерана не просто нефтяной маршрут, а рычаг. Катарские посредники, судя по всему, пытаются согласовать обмен: Иран прекращает атаки в проливе, США снимают блокаду иранских портов. Заметьте, кто распоряжается рычагом: договариваются дипломаты, но проливом управляют военные. Значит, любое соглашение зависит от того, согласится ли Корпус отпустить то, что он считает главным козырем. Это и объясняет, почему прежнее иранское предложение открыть пролив за семь дней Трамп отверг, и почему любая новая рамка тоже может застрять на этапе обсуждения деталей.
Как же Тегеран «читает» 4 ноября? Думаю, не как день, когда решится судьба американского Конгресса. Для Корпуса важнее другое: исчезает публично названное препятствие. До сих пор Трамп мог объяснять паузу ожиданием выборов. После выборов этого объяснения нет. Дальше все решает его собственный выбор между «дожать» и «договориться». Иран вынужден готовиться к обоим сценариям одновременно, и именно поэтому в его риторике сочетаются «судный день» и «дверь открыта».
На что смотреть? Не на заголовки иранского МИД, а на язык изданий, близких к Корпусу. Если в них начнут появляться сроки, конкретные объекты и имена, это будет означать: пауза — по иранскому календарю — закончилась.
Утро 4 ноября
Сегодня вечером в Америке подсчитают голоса. Завтра настанет время считать другое: часы, дни или недели, пока будет продолжать тянуться пауза, срок которой по идее заканчивался в день выборов.
Дату эскалации честно не назовет никто, и дело не в скромности аналитиков. Решения пока нет, а люди, которые его принимают, подают противоречивые сигналы. Зато можно описать развилки.
- Первая развилка: быстрый удар. В предупреждении союзникам упоминалось 4 ноября. В этом случае речь идет о раунде, который может продлиться всего несколько дней. Правда, региональные чиновники ожидают ответа со стороны Ирана и его прокси-сил, из-за чего конфликт способен затянуться. Именно это определит все. Начать раунд можно в один день, а закончить его в один день нельзя.
- Вторая развилка: торг через Доху. Рамка, о которой сообщают посредники, проста: Иран прекращает атаки в Ормузском проливе, США снимают блокаду иранских портов. Трамп, по сообщениям, заявил, что не торопится возобновлять удары. Это не мир, а затянувшаяся пауза с переговорами. И у нее своя опасность: срок снова сдвигается, а выигранное время позволяет каждой стороне подготовиться к худшему.
- Третья развилка: обмен ударами, который не заканчивается. Она самая неприятная, потому что для нее не нужно решения о большой войне. Достаточно серии шагов, каждый из которых участники считают вынужденным. Израиль и США рассчитывают на ограниченную операцию. Иран может решить, что ограниченный ответ уже не восстанавливает сдерживание. Каждая сторона считает свой удар последним предупреждением, а ответ противника — доказательством, что надо продолжать.
Назвать вероятность каждой из развилок сегодня нельзя, и я не стану этого делать.
Но упомяну второй календарь, о котором в Иерусалиме и Вашингтоне вспоминают реже. С 1 по 11 февраля в Иране проходит Декада Фаджр: годовщина возвращения аятоллы Хомейни на родину и победы революции. Режим в эти дни традиционно демонстрирует силу и единство. Но вождя в кадре нет — значит, силу придется демонстрировать Корпусу стражей исламской революции. Это не прогноз удара и не повод привязывать к февралю чью-либо операцию: прямых оснований для этого нет. Но если к тому времени обмен ударами будет в активной фазе, символика усложнит выход из конфликта для всех участников. Отступать накануне главного праздника режима труднее.
На что смотреть вместо гаданий о дате? На четыре признака:
- Во-первых, что именно скажет Трамп после подсчета голосов, и скажет ли он что-нибудь определенное.
- Во-вторых, на язык публикаций, близких КСИР, на фарси. Появились ли в нем сроки, конкретные объекты и имена. Пока этого не было.
- В-третьих, на Ормузский пролив. Меняется ли режим судоходства, продолжаются ли атаки, сдвинулись ли переговоры в Дохе с общей рамки на детали.
- В-четвертых, на сигналы дома. Инструкции Командования тыла, работа аэропорта, расписание авиакомпаний.
Ни один из этих признаков в одиночку ничего не доказывает. Военные приготовления бывают формой давления, а не предвестником атаки. Но вместе они дают картину, которой не даст ни один заголовок.
Вот, к чему сводится нынешний кризис. Воинственная риторика может означать и торг, и реальную подготовку к боевым действиям, а снаружи они выглядят почти одинаково. Отличие — не в громкости заявлений, а в том, как выглядят действия. С сегодняшнего вечера смотреть нужно именно на это.
Гершон Коган — постоянный колумнист «Сегодня», востоковед-иранист, доктор наук, аналитик центра Бегина-Садата при университете имени Бар-Илана.