В понедельник Трамп объявил о новой архитектуре Персидского залива. Формула была простой и звонкой: отныне Америка — «GUARDIAN OF THE HORMUZ STRAIT» («Хранитель Ормузского пролива»). Пролив открыт всем судам, кроме связанных с Ираном. За охрану — плата, 20% от стоимости груза. Одновременно — возврат к морской блокаде иранских портов, со вторника, 16:00 по восточному времени США.
Формулировка выглядела демонстративно нескромно. Еще в июне госсекретарь Рубио говорил обратное: ни одна страна не имеет права брать пошлины на международном водном пути, это противоречит международному праву. Тогда речь шла об Иране — Вашингтон требовал от Тегерана открыть проход бесплатно. Спустя месяц то же самое право взимать плату Трамп присвоил себе, просто сменив вывеску с «незаконного сбора» на «справедливое возмещение расходов».
Рынок отреагировал мгновенно: нефть подскочила, фондовые индексы просели. Судоходные компании — а объем трафика через пролив и так рухнул почти до нуля, 22 прохода 9 июля против 147 в последний день до начала войны — стали сетовать на то, что тариф в разы превышает любые разумные ставки за конвой и страховку.
А во вторник тариф исчез. В Truth Social появилось сообщение: 20-процентный сбор заменяется на торговые и инвестиционные соглашения, которые страны Залива теперь будут заключать с США. Причина — не рыночная паника и не юридические возражения, а звонки: Трамп сам рассказал, что ему звонили короли и эмиры, назвал их сильными партнерами. Блокада Ирана при этом осталась без изменений — как и статус пролива: открыт для всех, закрыт для Тегерана.
Формально это выглядит как разворот на 180 градусов за один день. Удобный повод еще раз написать про хаос и непоследовательность Белого дома. Но у этого разворота есть точный адресат и точная логика: идея сбора была обращена к внутренней аудитории — жест силы, повод сказать, что Америка наконец получает за свою работу. Как только на другом конце провода оказались реальные плательщики — арабские монархии, чьи танкеры и так простаивают в очереди, — сигнал сменился на менее болезненный, но не менее выгодный для Вашингтона: не разовый сбор, а долгосрочные инвестиции.
Все это происходит на фоне продолжающихся ударов. 12 и 13 июля — новый обмен атаками, включая перехваты над Кувейтом. За два дня до этого в письме Конгрессу по правилам Акта о военных полномочиях Трамп уведомил о начале новой военной операции против Ирана — притом, что месяцем ранее тот же Конгресс формально потребовал прекратить боевые действия. Требование осталось символическим.
Похоже на импровизацию, только если считать, что у Трампа одна аудитория. Их минимум пять: иранские силовики, экономические группы вокруг КСИР, монархии Залива, нефтяной рынок — и Израиль. Разворот с тарифом — не отступление от стратегии, а ее работа в реальном времени: один и тот же сигнал, но с разной ценой в зависимости от того, кто ответил на него первым.
Вопрос не в том, есть ли у Трампа план. Вопрос — какому из пяти получателей он показывает его в конкретный момент и что произойдет, когда эти сигналы начнут противоречить друг другу не на бумаге, а по факту.
В Иране нет единого адресата — и Трамп это знает лучше, чем кажется
Разворот с тарифом на Ормуз — наглядная демонстрация простого метода: Трамп не разговаривает с Ираном как с единым субъектом. Он раскалывает его на группы интересов и посылает каждой отдельное сообщение — иногда в один и тот же день, иногда одним и тем же постом.
У Исламской Республики никогда не было одной воли, даже в мирные годы. Есть военное руководство и КСИР, для которых продолжение конфронтации — источник влияния и легитимности. Есть люди, контролирующие нефтяной экспорт и серые финансовые схемы, которым война обходится дороже любых санкций. Есть государственный аппарат, заинтересованный прежде всего в физическом выживании системы. Есть идеологические круги, для которых любая уступка равна капитуляции. И есть общество, на которое режим годами перекладывает цену любого кризиса.
Каждой из этих групп Трамп отправляет отдельный сигнал. Военным — сообщение через удары 7, 12 и 13 июля: продолжение эскалации означает физическое разрушение инфраструктуры и командования. Экономическим элитам — сообщение через блокаду: без сделки с Вашингтоном они теряют доступ к морским маршрутам. Аравийским монархиям — тот самый разворот с тарифом: сигнал получен и обработан за сутки. Нефтяному рынку — сообщение через саму отмену сбора. Израилю — сообщение через то, что осталось неизменным: военная работа ведется сообща, но право определять ее политический финал Вашингтон оставляет за собой.
Формально вопрос о преемственности власти в Иране закрыт: Совет экспертов утвердил рахбаром Моджтабу Хаменеи, сына убитого лидера, еще 8 марта — беспрецедентный для Исламской Республики случай прямой семейной передачи поста. Временный совет из трех фигур, управлявший страной первую неделю после гибели Хаменеи-старшего, разошелся сразу после этого назначения. Но закрытый вопрос о кандидатуре Верховного лидера не значит закрытый вопрос о власти. Али Лариджани, секретарь Совета высшей нацбезопасности и, по оценке большинства западных изданий, фактический глава Ирана в месяцы перед войной — единственная фигура, способная одновременно вести силовую эскалацию и договариваться с внешним миром, — был убит израильским ударом 17 марта, вскоре после назначения Моджтабы. С ним исчез не просто чиновник, а один из немногих людей, знавших, как именно работала власть при его отце.
Образовавшийся вакуум иллюстрирует не гипотетическое, а совершенно реальное разделение ролей, которое видно прямо сейчас.
- Переговоры с Вашингтоном по меморандуму о взаимопонимании ведет спикер парламента Галибаф — фигура, тесно связанная с КСИР, которую называют правой рукой Моджтабы; именно он получит политические дивиденды, если сделка состоится.
- Президент Пезешкиан изначально был выбран на этот пост как фигура без собственной опоры — в отличие от предшественников вроде Рафсанджани или Хатами, у него нет ни силового ресурса, ни фракции за спиной. Реальных решений он никогда не принимал; теперь его превращают в удобного крайнего на случай, если сделка забуксует — притом что назначение на эту роль выглядит настолько прозрачно, что вряд ли обманет даже сторонников режима. Часть сообщений о его попытке подать в отставку иранские госагентства уже опровергли.
- Глава судебной власти Мохсени-Эджеи, жесткий сторонник репрессий против протестующих, недавно переутвержден в должности декретом от имени Моджтабы.
При этом сам Моджтаба не появлялся на публике ни разу с момента назначения в марте — ни на похоронах отца, где присутствовали его братья, ни в каких-либо иных обстоятельствах. Версии расходятся — от легких ранений до комы и серьезных ожогов; заявления от его имени зачитывают дикторы иранского телевидения. По данным нескольких западных изданий и аналитических центров, он вряд ли формулирует решения — скорее их приносят ему на подпись в уже готовом виде. Поэтому корректнее говорить о том, что документы лишь оформляются именем Хаменеи-младшего — и это делает фигуру Галибафа реальным центром тяжести, а не просто исполнителем при живом и дееспособном лидере.
То есть формальный рахбар есть, но реальная борьба идет не за титул, а за то, кто получит кредит доверия в случае успеха переговоров и кто, наоборот, окажется козлом отпущения в случае провала. Именно на этом стыке — а не в вопросе о том, кто занимает высший пост в руководстве страны, — и работает адресная стратегия Трампа.
Плюсы и минусы стратегии президента США
У метода Трампа есть одно неоспоримое преимущество: он не ставит иранскую элиту перед выбором между войной и капитуляцией. Он предлагает ей выбор между разрушением и выживанием на американских условиях — и оставляет пространство для того, чтобы уступка выглядела как решение, а не как поражение. Для системы, которая 47 лет держится на риторике сопротивления, это принципиально разные вещи.
Вторая сильная сторона — распределенность давления. Удары по инфраструктуре, блокада экспорта, контроль над Ормузом и одновременное предложение сделки усиливают друг друга, а не конкурируют. Каждый инструмент бьет в свою целевую аудиторию, и вместе они создают ситуацию, в которой почти невозможно сказать одной фразой, победил Вашингтон или нет — что Трампу и нужно.
Третья — гибкость определения победы. Отказ Ирана от атак на танкеры, ограничение ядерной программы, новый режим прохода через Ормуз или просто продолжение переговоров вместо эскалации — любой из этих исходов можно объявить успехом, и уже сейчас переговорная команда Галибафа выглядит заинтересованной как раз в таком исходе: сделка с Вашингтоном, которую можно продать как достижение внутри страны.
Но у этой конструкции есть встроенные пределы.
Первый: давление на элиты может не расколоть их, а заставить консолидироваться перед внешним врагом — особенно если репрессивный аппарат, как в случае с Мохсени-Эджеи, параллельно закручивает гайки внутри страны. Жесткая линия и переговорная линия в этом случае действуют не как конкуренты, а как две руки одной системы: одна ведет диалог с Вашингтоном, другая гарантирует, что несогласные внутри не смогут этим воспользоваться.
Второй: удар по экономике почти неизбежно становится ударом по населению, а экономическая катастрофа не превращается в политическую капитуляцию автоматически. Голод и обнищание чаще укрепляют репрессивный аппарат, чем ослабляют его.
Третий: разные адресаты могут прочитать одни и те же сигналы прямо противоположным образом. История с 20-процентным сбором — хороший пример: то, что для Залива выглядело поводом снять напряжение, для иранских ястребов вполне может читаться как признак того, что Вашингтон готов передумать под давлением, а значит, можно потянуть время.
Четвертый — и главный: сама архитектура власти, которую мы только что описали, работает против ясности стратегии. Если Галибаф получает кредит за сделку, а Пезешкиан — вину за ее провал, то у Вашингтона нет одного партнера по переговорам, есть система, которая специально устроена так, чтобы никто конкретный не отвечал за конечный результат. Договариваться с размытой ответственностью почти так же трудно, как договариваться с расколотой элитой.
Наконец, пятый: интересы США и Израиля в этой точке расходятся сильнее, чем кажется на первый взгляд. Израиль заинтересован в необратимом ослаблении иранского военного потенциала. Трампу вполне может быть достаточно ослабленного, но управляемого и договороспособного режима — то есть именно того исхода, который сейчас пытается организовать Галибаф.
Кто доживет до стола переговоров — тот и будет Ираном
Правильный вопрос не в том, состоится ли сделка между США и Ираном, а в том, кто внутри Ирана получит право ее подписать и присвоить себе результат.
Сегодняшняя конфигурация уже дает ответ на часть этого вопроса. Галибаф, Пезешкиан и Мохсени-Эджеи в их текущих ролях способствуют созданию рабочей модели, при которой уступка внешнему давлению и купирование внутреннего недовольства ведутся одновременно, каждое — отдельным ведомством, и ни одно при этом не должно отчитываться перед другим.
Вот почему сценарий стремительного падения режима маловероятен, и вот почему поэтому сценарий быстрой и окончательной капитуляции — тоже. Куда более вероятен третий путь: длительная перегруппировка, в которой система выторговывает себе выживание по частям — уступка по Ормузу здесь, ограничение по ракетной программе там, — оставляя жесткую риторику для внутреннего употребления и прагматичные шаги для внешнего.
Трамп, судя по развороту со сбором, готов быстро подстраивать тактику, не меняя цели. Это работает в его пользу ровно до тех пор, пока каждая уступка выглядит как гибкость, а не как слабость. Однако у этой гибкости есть аудитория с обеих сторон одновременно: то, что успокаивает Залив, может обнадеживать иранских ястребов, а то, что выглядит победой для Галибафа внутри Ирана, Израиль может прочитать как недостаточную цену за месяцы войны.
В этой точке возникает риск — не военный, а политический. США могут остановиться там, где Иран станет достаточно слабым для Вашингтона — управляемым партнером по сделке, — но все еще достаточно опасным для Израиля, у которого совсем другое определение того, что значит «достаточно ослаблен».
Три сценария на ближайшие месяцы:
- Если модель Галибафа удержится — сделка с США оформится без формальной смены власти, при сохранении жесткого внутреннего фронта под Мохсени-Эджеи. Причем именно отсутствие живого, публично присутствующего рахбара делает такую конструкцию устойчивой: спорить не с кем, оспаривать нечего, недовольство некуда адресовать. Иран получит передышку, Вашингтон — договороспособного партнера, а Израиль — незавершенную задачу.
- Если система решит, что уступки Галибафа обходятся дороже, чем их политическая цена, — Пезешкиана принесут в жертву публично, переговоры притормозят, а жесткая линия временно возьмет верх, пока экономика не заставит вернуться за стол переговоров.
- Если давление на экспорт и судоходство действительно доведет ситуацию до критической точки — тогда решение будет приниматься не дипломатами, а тем самым военно-фондовым комплексом, который стоит за Галибафом с самого начала, и вопрос сместится с «будет ли сделка» на «кто в Тегеране переживет ее последствия».
В любом из трех случаев формула остается одной и той же: Трамп не ведет переговоры с Ираном как с единым государством. Ударами, блокадой и обещанием сделки он решает, какая часть иранской системы получит право с ним договариваться — а какая останется отвечать за то, что в переговорах вообще возникла необходимость.
Гершон Коган — постоянный колумнист «Сегодня», востоковед-иранист, доктор наук, аналитик центре Бегина-Садата (BESA) при университете имени Бар-Илана.