Мы в «Сегодня» познакомились с Олесей Кантор — израильской предпринимательницей, общественным деятелем и писательницей, — когда делали большой материал про домашнее насилие. В этой теме у Олеси была, можно сказать, двойная экспертиза: когда-то давно она сама стала жертвой насилия со стороны первого мужа, а потом стала основательницей ряда благотворительных проектов, нацеленных на помощь другим женщинам, попавшим в похожую ситуацию.
Однако быстро выяснилось, что это не единственная проблематика, которую можно обсудить с Олесей: вскоре мы сделали с ее участием текст об алмазном рынке и науке геммологии. Параллельно стало ясно, что биография Кантор — это настоящий калейдоскоп удивительных историй. Оказавшись в свое время в Израиле почти случайно — мужу необходимо было уезжать из России на фоне проблем с бизнесом, — она смогла не просто сделать в новой стране карьеру, но и в конечном счете стать одним из лиц израильского социального сектора.
Мы решили взять о Олеси большое интервью о ее судьбе и об Израиле — вчера и сегодня. Внутри — история выживания в африканских джунглях, работа в России в эпоху «дикого капитализма», знакомство с папой Римским и разбор сокровищ Ватикана, а также неравнодушный взгляд изнутри на эволюцию израильского общества.
Насколько я знаю, вы в свое время оказались в Израиле незапланированно — как и многие представители моей алии, приехавшие сюда после 2022 года.
Совсем незапланированно, да.
При этом вы сразу полюбили Израиль. Как так вышло?
Мне кажется, ты либо сразу влюбляешься в Израиль, либо, наоборот, тебя все в нем раздражает. С ним получается, как с человеком: если ты любишь кого-то, то даже его недостатки воспринимаются как милые странности. И я действительно полюбила Израиль с первого взгляда — в буквальном смысле слова. Дело в том, что я родилась и жила в Челябинске. Это крупный промышленный центр, и там ровно один доминирующий цвет и зимой, и летом — серый. Два раза в год город раскрашивался в красный — на день рождения Ленина и на день Октябрьской революции, — а в остальное время все было исключительно серым. И когда мы подлетали к Израилю, я задремала, а потом проснулась перед посадкой, посмотрела в окно и обомлела: искрящаяся полоска песка, прозрачно-бирюзовый цвет моря… Потом, когда мы уже приземлились, я помню ослепительно-сиреневую бугенвиллию — ярче любого фломастера, который у меня до этого был. А рядом — улыбающиеся израильские парни-«битахонщики». Я вдруг поняла, что впервые вижу у людей зубы!
Потому что в старой жизни никто не улыбался?
В Челябинске — никто! И в глаза открыто тоже не смотрел. В общем, все это сразило меня наповал — и поняла, что приехала в свое место.
При этом вам поначалу пришлось нелегко…
В самом начале все было неплохо — у моего мужа были какие-то деньги, я год просто узнавала Иерусалим, где мы поселились, учила язык, открывала для себя страну. Но ему, в отличие от меня, совсем не нравился Израиль. Ему не нравились эти бесконечные кошки в Иерусалиме (у него была аллергия), ему не нравился хамсин, не нравилось отсутствие границ… Понимаете, он был бизнесменом еще советской формации, старше меня на 16 лет, и для него естественно было мысленно чертить линию между собой и теми, с кем он общается. Поэтому он не понимал, почему его тут все хотят похлопать по плечу или даже по щеке — это вызывало резкое отторжение.
Плюс, обстоятельства, в которых мы покинули Россию, были довольно травмирующими: он оставил там пожилых родителей, успешную карьеру, деньги, бизнес. Я потом поняла, что это частая история с мужчинами, особенно из бывшего СССР — они теряют точки опоры на новом месте. Там они понимали, какая у них идентичность, а тут не знали, кем будут. Тем более, что речь про начало 90-х, когда компетентным специалистам часто приходилась устраиваться на заводы, на стройки, идти в охрану… Он не мог на это согласиться — и впал в тяжелую депрессию.
Мне кажется, что тогда в русскоязычном дискурсе плохо понимали, что это такое.
Конечно. Мы не диагностировали это тогда как серьезное эмоциональное состояние. В крайнем случае, как у Пушкина — подобно аглицкому сплину…
…Короче, русская хандра!
Им овладела понемногу, да. И я должна признаться, что тоже говорила ему — ну, возьми себя в руки, ты же мужчина… И на этом фоне у нас произошел тот конфликт, в результате которого я оказалась в убежище для женщин, переживших домашнее насилие.
Это был единичный случай рукоприкладства?
Да. Но я просто не могла поверить, что этот человек на такое способен. Он был интеллигентным мужчиной, знал английский и французский языки, любил The Beatles… И вот он вдруг с совершенно безумным взглядом трясет меня за плечи и бьет головой об стену — а у меня восьмимесячная дочь на руках, и все, о чем я думаю — только бы не уронить ее, не разжать руки… В общем, я переночевала в отеле, а на следующее утро выяснилось, что он пошел в банк и вывел все деньги с нашего общего счета, чтобы заставить меня вернуться. И я поняла — «баста, карапузики, кончилися танцы»: если вернусь, значит, дам понять, что меня можно бить и у меня можно забирать деньги. И просто села на улице и разрыдалась. В этом состоянии меня нашел полицейский патруль — и уговорил пойти с дочерью в убежище.
В итоге вы провели там год.
Да, и при всей тяжести ситуации, мне кажется, что именно это стало для меня началом настоящей интеграции в израильское общество. Во-первых, я выучила язык и пусть криво-косо, но начала на нем говорить. Во-вторых, я поняла, что Израиль — это общество, которое очень настроено на помощь человеку. Здесь не страшно быть слабым. А ведь наши советские родители растили нас в совсем другой парадигме: давай, ты обязан, вперед, к новым свершениям, ни шагу назад…
В какой-то момент даже появилось жаргонное слово — «достигаторство».
Совершенно верно. Я не могла в детстве прийти к маме и пожаловаться, что у меня что-то не получается. И общество, и родители требовали от нас быть лучшими во всем. Если приносил из школу четверку, то сразу — что это такое?! Ты что, тупая? Ты хочешь в ПТУ пойти? Это такой кошмарный эмоциональный пресс… Я иногда думаю, что массовый алкоголизм в СССР и в России был во многом из-за этого — люди просто не выдерживали напряжения.
А в Израиле оказалось, что попросить помощь — это нормально. Быть слабой иногда — это нормально. Отказаться от тотального перфекционизма — это нормально. И общество тебя поддержит, причем это касается людей с любым бэкграундом — в убежище были богатые и бедные, религиозные и светские, выходцы из Европы и из азиатских стран… Я пожила там и поняла, что хочу быть частью этого общества, которое так внимательно относится к боли другого человека, так хорошо умеет ему сочувствовать в критической ситуации. И я хочу ему вернуть все то хорошее, что оно мне дало.
Интересно, что у вас такие ощущение от израильского общества — потому что со стороны может показаться, что тут, наоборот, все готовы друг другу глотку перегрызть: евреи и арабы, религиозные и светские, правые и левые, «ашкеназим» и «мизрахим»…
Это происходит совсем на другом уровне. Так устроена политика — политики намеренно разжигают эту рознь, чтобы добиться электоральных дивидендов. А в убежище у разных людей — соблюдающих и не соблюдающих, хорошо говорящих на иврите и плохо говорящих на иврите — не было никаких проблем жить рядом друг с другом. Потому что мы понимали: у каждой из нас есть внешний враг. Мы как космонавты в космическом корабле — не можем просто открыть дверь и выйти. Поэтому мы должны сосуществовать.
И дело в действительности за малым: понять, что и наше государство Израиль — это тот же микрокосм, то же убежище для женщин, та же космическая станция. Мы не Европа с открытыми границами, мы маленькая еврейская страна, где на ограниченной территории живет 10 миллионов человек. Вокруг — арабские государства. Нам некуда отсюда выйти, мы все хотим здесь жить — и Тель-Авив, и Бней-Брак. Поэтому у нас нет выбора: нужно говорить друг с другом, находить моменты взаимопонимания.
Одну из фраз, которые ведут меня всегда по жизни, я в свое время услышала от папы Римского Франциска, с которым мне довелось познакомиться, когда я работала в Ватикане. Он, когда был выбран папой, то вскоре совершил уникальный жест — пешком пошел из Ватикана в римскую синагогу. И произнес тогда гениальную фразу: «для того, чтобы строить мосты и стены, требуется один и тот же материал и одно и то же время — но результат совершенно разный». Мы должны уметь строить мосты, а не стены. Стены — это ненависть и изоляция, а мосты — это общение, торговля, взаимное обогащение и расцвет.
До вашего опыта в Ватикане мы еще обязательно доберемся, а пока — все еще про 1990-е. Выйдя из убежища, вы освоили типичные репатриантские профессии: разносчица газет, кассирша… А это — обогащающий опыт? Нужно ли непременно через это пройти, чтобы состояться в Израиле, или нет? Для моей алии это тоже актуальный вопрос.
Есть большая разница между алией, которая приезжала в 1990-е, и теми, кто едет сейчас. Я в Челябинские была журналисткой, и моя карьера складывалась весьма неплохо — меня даже пригласили войти в пул журналистов, которые поедут от первого канала московского ТВ освещать Олимпиаду в Атланте. Но когда я в Израиле попробовала устроиться «по профессии», то было только одно русскоязычное издание, «Вести», и одна радиостанция — радио РЭКА. Там сидели люди, приехавшие, в основном, еще в 1970-е и довольно ревниво охранявшие свои места.
Конечно, кто захочет новеньких пускать.
Никто не захочет. Я туда пришла и поняла, что они считают — мы свой фунт лиха съели в свое время, теперь ваша очередь. Но сейчас все иначе — и по возможностям, и с точки зрения того, кто именно приезжает. Сегодняшние репатрианты — это в основном люди со знанием языков, хотя бы английского, и умением на них работать. Они приехали с чувством собственного достоинства, с профессиональным багажом — и с пониманием, что они собираются не просить что-то у страны, а давать ей. Мне кажется, они действительно могут многое ей дать — с точки зрения культуры, развития социума, экономики, инноваций.
Ну, у вас тоже определенно было чувство собственного достоинства — вы же не вернулись к мужу, а начали жизнь с нуля.
Да, но при этом знаете, как я радовалась, когда смогла устроиться на кассу в «Хоум-центре» в Раанане? Это значило, что я могу работать в ивритоязычной среде — и что мне доверяют деньги! И скоро я смогу себе позволить с ребенком съездить ненадолго в отпуск в Эйлат! А потом, когда я уже попала в ювелирный магазин, ответив на объявление в газете, меня однажды вызвали к начальству. Представляете, как я боялась идти к директору? Мы, советские люди, всегда ждем какого-то подвоха. Пришла к нему, и он мне говорит — ты уже через три месяца начала продавать больше, чем все другие продавцы. А я сижу и молчу — не знаю, как реагировать, даже не понимаю, это он меня хвалит или, может быть, я, наоборот, сделала что-то не так?
Оказалось — хвалит. «Тов меод», «тов меод». И распорядился отправить меня на биржу в Рамат-Ган, чтобы я учила геммологию — науку о бриллиантах. Так я стала геммологом.
Помимо прочего, эта история сообщает нам еще кое-что об организации жизни в Израиле — тут можно довольно быстро сделать карьеру, не имея на старте никаких связей. Это верный вывод? Ваша история — типична, или скорее исключение из правил?
Я думаю, что у людей, которые хорошо работают, всегда есть продвижение в карьере. Мы видим это в армии, в медицине, в хайтеке. Но везение и счастливый случай тоже требуются. Многие важнейшие вещи в моей жизни — начиная с переезда в Израиль — происходили случайно. Я ведь могла не увидеть эту газету с объявлением о поиске сотрудников в ювелирный магазин? Но увидела. А дальше, уже в школе на рамат-ганской бирже, меня заметил один из директоров и посоветовал владельцу компании дать мне на оценку так называемый «парсел» — пачку бриллиантов. И тот потом принял меня на работу.
И именно эта история и привела вас к большому количеству жизненных приключений, верно? Вы и в России побывали впервые с момента отъезда…
Да, мне со временем дали в управление пять алмазных фабрик, которые гранили сырье.
Какой вы нашли Россию после долгого перерыва?
Не такого уж и долгого — семь лет. Это было начало 2000-х, и мне показалось, что суть России не изменилась. Москва, конечно, стала более шикарной и помпезной — я успела отвыкнуть от девушек на шпильках и в мини-юбках, в Израиле мы по-другому ходим. Но все это изобилие было Потемкинской деревней. В том же Челябинске стало только хуже: за пределами центра, где пробовали сделать мини-копию Москвы, была полная разруха — страшно даже зайти в подъезд или в лифт. Потому что олигархи, установившие контроль за постсоветской экономикой, хотели обогащаться — а не вкладываться.
И со временем вам опять пришлось из России бежать.
Да, потому что я стала закупать алмазного сырья больше, чем люди, которые давно работали на этом рынке, и это не всем понравилось. Я вдруг поняла, что я стала бизнес-конкурентом для бывших партийных аппаратчиков с наработанными связями, для людей на больших «Мерседесах» с золотыми цепями. И что машина, которая за мной едет, — это не какой-то тайный поклонник.
В Израиле тоже есть такой криминал?
Есть, но не в такой форме — и не в такой тесной связке с государственными структурами. Конечно, есть коррупционные дела, есть криминальный бизнес вокруг розничной торговли, на юге есть бедуинские группировки. Но не сравнить с Россией, где это как будто входит в ДНК местной деловой сферы, к сожалению. Мой первый муж потерял весь свой бизнес, потом мне пришлось уезжать и бросать алмазные фабрики, дальше у моего второго мужа [Леонида Невзлина, топ-менеджера компании ЮКОС — прим. «Сегодня»] тоже все отняли. И, наверное, вы помните дело Браудера, дело Магнитского… Времена меняются, а методы и схемы остаются теми же. В России невозможно строить бизнес, потому что под договоренностями нет экономической и правовой основы. Кто-то кому-то больше дал или кто-то кому-то стал неугоден — и все. Поэтому там и не вкладывают в общество и в инфраструктуру — ведь у тебя есть стимул инвестировать, когда ты понимаешь, что строишь династию, что этим будут владеть твои наследники, и хочешь сделать их мир лучше. А в России такая прагматика невозможна: нужно поскорее все срубить, забрать и вывести, пока дают, а после нас — хоть потоп.
Вернувшись из России, вы оказались в Африке…
Это было шоком, честно говоря. Я приехала и говорю начальнику: все, давай сворачивать российский бизнес, я туда больше не поеду и тебе не рекомендую. Он говорит — хорошо, у меня для тебя новое задание: поедешь в Конго. Для меня это как снег на голову — почему в Конго?! А он отвечает: мужчины там ломаются, а ты справишься.
В каком смысле — ломаются?
Там опасно жить и работать, и при этом очень много соблазнов. Все дешево — алкоголь, девушки… Плюс, нет механизмов контроля: можно взять сырье, выбрать оттуда пару самых хороших камней, покрыть их себестоимость для заказчика, а всю маржу забрать себе. А я что? Мать-одиночка, ребенок в Израиле, не ищу приключений на свою голову.
Не ищете — но находите. Вы же там чуть не погибли в авиакатастрофе.
Это чудовищная история, да. Там все летают на старинных кукурузниках, которые на честном слове держатся. Их водили тогда, в основном, мужики из СССР, которые в случае чего могут изолентой или даже жвачкой какую-то неисправную деталь закрепить. Летать приходилось много, но именно в тот день у меня прямо предчувствие было, что не нужно садиться в самолет — что-то, похожее на паническую атаку. Но позвонил начальник и говорит — пора, клиенты ждут. И из-за того, что я всю ночь переживала и не спала, то опять задремала в самолете. А потом через сон понимаю — что-то не так, я не слышу рев двигателя… Открываю глаза, а пилот говорит: приготовиться к аварийной посадке!
У меня, как говорится, вся жизнь промелькнула перед глазами. Я увидела себя на пионерском параде в Челябинске. Потом — прилетающей в Израиль. Потом — лица ребенка, родителей. И все. Следующее, что я помню, — яркий-яркий свет и шум в ушах. Думаю: наверное, я умерла, так выглядит переход в следующий мир... А потом понимаю, что у меня плечо болит, бедро болит. Открываю глаза — и оказывается, что все выжили. Нас спасли джунгли: самолет был легким и застрял в растительности на большой высоте.
Надо еще спуститься оттуда.
Да, это было целое дело — летчики рубили лианы с помощью мачете, и мы смогли попасть на землю, а потом два с половиной дня пытались оттуда выбраться.
Как выглядят джунгли?
Это жесткое место — вовсе не «в Африке акулы, в Африке гориллы», как в детских песенках поется. Очень жарко, очень влажно, куча насекомых и мошкары. Продраться без спецсредств невозможно — это напитанные соком молодые лианы, их не сломаешь. Есть и пить особо нечего — мы пили росу и воду из ручьев. Но ты идешь на адреналине, потому что понимаешь — это единственный шанс. Дальше мы вышли туда, где была связь, и за нами прислали самолет. Больше в Конго я не приезжала.
Зато оказались в Ватикане. Это, конечно, уникальный в своем роде маршрут: Россия — Африка — Ватикан, и все это с базой в Израиле.
Да, моя ватиканская история тоже связана с геммологией. Я тогда училась в США, чтобы получить сертификат международного оценщика. Прекрасный период — музей «Метрополитен», аукционы Sotheby’s… Но мы с моим вторым мужем решили разводиться, и поскольку мы договорились о совместной опеке над детьми, то мне нужно было возвращаться в Израиль. И я попросила у «Метрополитен» узнать — может быть, я могу со своей экспертизой кому-то пригодиться, например, в Музее Израиля? А они мне говорят — при всем уважении, ты для этого overqualified, но мы поищем что-нибудь поблизости. Я про себя думаю — что такое поблизости: в Аммане? В Дамаске? В Александрии? Они вообще понимают, где я живу? А потом через две недели вдруг звонок — нужен человек, который сделает инвентаризацию коллекции Ватикана, включая то, что называется ironworks: металлические изделия. Так я там и оказалась.
Что конкретно от вас требовалось?
Первым делом — что называется, отделить arts от crafts: реальные ценности — от сувениров. Последняя попытка сделать это предпринималась в 1943 году, когда на фоне войны решили выяснить, какие артефакты в случае чего нужно будет спасать в первую очередь. Там скопилось огромное количество всего — в совершенно не упорядоченном виде.
И как, удалось закончить работу? И нашли ли вы там что-то особенное?
Да, мы успели все закончить до пандемии. А насчет ценностей — меня, конечно, все спрашивали про Менору.
Из иерусалимского Храма?
Да, из второго Храма. Я поняла, что эта травма, что мы потеряли Менору, она очень глубоко сидит в ДНК еврейского народа — это, можно сказать, наш вариант священного Грааля. Но Меноры, конечно, давно нет на свете. В VIII веке был очень большой дефицит металлов в Европе, и при этом появилась мода на украшения. Поэтому все, что не соответствовало тому периоду, просто переплавлялось — чтобы потом из этого сделать украшения, или деньги, золотые монеты, ведь тогда как раз начиналась потихоньку международная торговля. Такая участь постигла и еврейские артефакты. Но мы решили с Барбарой Ятта, которая работала в музеях Ватикана, сделать выставку про Менору прямо там.
Это как? Выставка на еврейскую тему в самом сердце католического мира?
Да, и противодействие было очень серьезным: католическая церковь — это консервативная машина. Но я сказала Барбаре: у нас есть замечательный лоббист. Она говорит — о ком ты? А я имела в виду, разумеется, самого папу Франциска. Он же ходил в синагогу и говорил, что стремится строить мосты, а не стены! И такую карту нечем было крыть — мы получили разрешение на организацию выставки. И хотя мы разослали 400 приглашений, пришло 2000 человек, стояла огромная очередь.
Последнее, о чем хотел спросить: на фоне всех этих проектов — в Африке, в Ватикане, на фоне бизнеса, общественной деятельности, писательства у вас росли дети. Как при такой занятости удавалось поддерживать с ними общение и не теряться?
Вы знаете, я в какой-то момент пришла к неутешительному выводу: полноценный ежедневный work-life balance просто невозможен. Это всегда «либо — либо». Потому что когда ты проводишь время с детьми, но у тебя при этом каждую минуту SMS, на которые ты отвлекаешься…
Это неполноценное общение.
Да, это очень раздражает и делает только хуже. Потому что ты таким образом нивелируешь ценность человека, сидящего напротив тебя.
И как быть?
Мой метод — чередовать разные периоды. Если у тебя период интенсивной нагрузки на работе, можно и даже нужно полностью сконцентрироваться на этом. Но потом, когда ты достигаешь цели и заканчиваешь проект, нужно сдуть пар, уделить время себе, мужу, детям, подругам — перед тем, как браться за что-то новое. И плюс, к счастью, мы живем в еврейской стране, и у нас есть естественный выход из положения — шаббат! Когда я работала на бирже, то со мной там в команде было много религиозных людей. Я с завистью смотрела на них, когда они приходили после шаббата — отдохнувшие, посвежевшие, просветленные. А я продолжала в шаббат заниматься если и не работой, то домашними делами — и вообще не отдыхала.
Сегодня я соблюдаю шаббат — не потому, что исполняю религиозные заветы, а просто для собственного блага, в целях хорошего самочувствия и мира в семье.
Как вам кажется, Израиль, в который вы приехали в 1990-е и сегодняшний Израиль — это одна и та же страна, одно и то же общество? Или все очень сильно поменялось?
Мне кажется, главное осталось неизменным: базовая основа существования Израиля — это связь между людьми. Я никогда не чувствовала себя здесь одиноко — даже когда была матерью-одиночкой, новой репатрианткой, меня все равно приглашали на арухот-шиши, предлагали привести ребенка пообщаться с другими детьми и т.д. Это ощущение большого комьюнити есть по-прежнему.
Чувствуете ли вы, что это довольно хрупкое состояние?
Да, потому что нам извне навязывают рознь, о которой мы говорили. Но нужно продолжать строить мосты — как в семье. У меня каждую пятницу проблема: один вегетарианец, другой любит мясо, одна дочь не ест яйца, другой нужна еда без глютена. Каждую неделю очень сложно придумать ужин, на котором для всех что-то найдется. Но необходимо искать компромиссы. По-другому мы тут не выживем.