Гершон Коган — востоковед-иранист, доктор наук, аналитик центра Бегина-Садата в университете имени Бар-Илана и постоянный колумнист «Сегодня». В этой колонке он рассказывает о последниях событиях на иранском внутриполитическом фронте — включая обсуждение закона, который рискует еще больше затруднить любые контакты иранцев с внешним миром.
В минувший вторник иранский парламент 174 голосами против 6 принял статью №22 законопроекта о противодействии «проникновению» иностранных спецслужб, государств и организаций. Теперь интервью и участие в дискуссиях на СМИ, которые Минразведки объявит «враждебными», наказываются лишением свободы на срок от шести месяцев до двух лет, штрафом и поркой. В тот же день одобрили и статью №20: чиновник, получивший по службе неопубликованные сведения, не вправе передавать их иностранному субъекту без разрешения. Наказание — от четырех до десяти лет тюрьмы.
Это еще не закон. Проект должен пройти Совет стражей конституции, орган из 12 богословов и юристов, который проверяет все законы на соответствие шариату и конституции и вправе вернуть их в парламент. Но в августе парламент одобрил основные принципы проекта почти единогласно, 183 голосами против 4, а сам текст за это время вырос с 19 до 33 статей. Каждую из статей утверждали так же уверенно.
Важно, что это не закон о шпионаже. Такой в Иране уже есть: в октябре 2025 года, после 12-дневной войны, парламент принял его, установив тяжелые наказания вплоть до смертной казни за сотрудничество с Израилем и «враждебными государствами». Новый проект идет дальше. Он говорит не о шпионаже, а о контакте. Научное сотрудничество, стипендии, конференции, публикации, интервью, культурные проекты, работа с иностранными СМИ: все это становится частью разветвленной системы регистраций и разрешений. Ключевую роль получают министерство разведки и разведка КСИР. Все, что не входит в ограниченный список допустимых к сотрудничеству организаций, — по умолчанию под подозрением.
Откуда появилась идея? Поборники закона настаивают, что работа началась еще до июньской войны 2025 года: правовой пробел между шпионажем и «проникновением» они видели давно. Критики напоминают, что идея громко прозвучала через два дня после израильских ударов. Скорее всего, правы обе стороны. Подозрительность к внешнему миру всегда отличала политическую культуру Исламской республики. Но после 12-дневной войны, а затем и после операций «Рев льва» и «Эпическая ярость», которые начались 28 февраля 2026 года и продлились 39 дней, у этой подозрительности появился самый сильный из возможных аргументов. Тема «проникновения» после этого перестала быть идеологической риторикой. Ее подкрепили абсолютно реальные провалы.
И здесь возникает ключевой вопрос этого текста. Если противник сумел проникнуть в самые закрытые военные и разведывательные структуры страны, то почему ответом становится именно контроль над профессором, журналистом и предпринимателем, которым «не повезло» иметь иностранных партнеров?
Не занавес, а турникет
Первая реакция читателя, выросшего в СССР, предсказуема: «Знакомо. Закрываются». Но это сравнение работает только в одном случае — если выбрать «правильный СССР».
Не сталинский, где иностранный контакт мог закончиться расстрелом. Иран ближе к брежневскому Союзу, который вовсе не был отрезан от мира. Он продавал нефть и газ Европе, закупал зерно в США, а Волжский автозавод в Тольятти в брежневские годы вырос на технологиях Fiat. В 1975 году советские и американские космонавты стыковались на орбите в рамках проекта «Союз» — «Аполлон». Руководство понимало, что полная изоляция означает отставание, и открывало двери ровно настолько, насколько это было выгодно.
Однако дверь открывалась не для всех и не просто так. Простой инженер или ученый, которому нужно было поехать на конференцию, проходил целую цепочку согласований. Требовалась характеристика от парткома и профкома, одобрение выездной комиссии, проверка органами. Были и «невыездные» — люди, которых система по каким-то причинам не выпускала никогда. А если в институт приезжал иностранный коллега, о встрече с ним полагалось писать отчет. Контакты не запрещались: государство просто хотело знать, кто с кем и зачем.
Именно эту логику воспроизводит иранский проект. Не «запретить контакты с иностранцами», а «внешние связи допустимы, но государство решает, какие из них нормальны, какие требуют регистрации, а какие опасны». Сходство — даже в деталях. Советский «список разрешенных контактов» имеет прямой иранский аналог: в опубликованном черновике министерство разведки ежегодно утверждает перечень иностранных университетов и организаций, с которыми можно сотрудничать. Формулу можно уточнить: брежневская модель означала не отсутствие внешних связей, а монополию государства на безопасный внешний контакт.
Однако есть и два принципиальных отличия. Первое: советскую границу охраняли пограничники, а иранскую будет охранять база данных. Закон предусматривает онлайн-систему регистрации контактов. А в цифровую эпоху реестр контактов фактически становится реестром жизни: у каждого профессора есть бывшие студенты, коллеги и родственники за рубежом. Второе: законопроект не делает различия между врагом и партнером. Он делит иностранные государства на три категории, но под регулирование попадают все иностранцы. Россия, Китай, ОАЭ, Азербайджан тоже вписаны в систему.
Нужно сказать и о том, что Иран здесь не изобретает велосипед. Россия живет с законом об иноагентах с 2012 года. Грузия в 2024 году приняла похожий закон, а в 2025 году ввела свой вариант американского FARA. Сам американский FARA, действующий с 1938 года, обязывает тех, кто работает на иностранных заказчиков, регистрироваться. Мир действительно вступил в эпоху законов о «защите суверенитета».
Но большинство этих законов стремятся регулировать прежде всего деньги и лоббистские усилия: кто и откуда финансируется. Иранский проект регулирует сам контакт: интервью, конференцию, стипендию, публикацию, — и грозит за нарушение тюремными сроками. В этом его принципиальное отличие и от российского закона об иноагентах, и от американского FARA. Проблема не в том, что у государства есть право защищаться. Вопрос в цене, которую оно готово за это заплатить.
Цена безопасности
Начнем с кино, потому что нигде цена этого закона не видна так отчетливо.
Иранское кино — не просто отрасль. Это одно из немногих явлений, заставляющих мир воспринимать Иран как культуру, а не как проблему. Аббас Киаростами получил «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах в 1997 году. Асгар Фархади дважды привез Ирану «Оскар»: в 2012 и 2017 годах. Мохсен Махмальбаф («Габбе», «Кандагар») десятилетиями был лицом иранской новой волны. Бахрам Бейзаи сделал «Башу, маленького чужака», фильм, который запрещали дома, а потом признали одним из лучших в истории иранского кино. Мохаммад Расулоф получил в Канне специальный приз жюри за «Семя священного инжира» и был номинирован на «Оскар» от Германии. А Джафар Панахи, которому в 2010 году запретили снимать фильмы на двадцать лет, в 2015 году взял «Золотого медведя» в Берлине, а в 2025-м «Золотую пальмовую ветвь».
Читайте также: Открываем для себя иранское кино вместе с Антоном Долиным
Заметим закономерность. Почти каждый из этих успехов связан с зарубежьем: фестивалем, призом, европейским фондом или иностранным продюсером. Киаростами снимал «Копия верна» в Тоскане, а «Как кто-то любит» в Японии. Именно такая «иностранная поддержка» вызывает подозрение у авторов законопроекта. Если верить опубликованному тексту, фильмы, снятые при «запрещенной иностранной поддержке», могут стоить авторам от шести месяцев до пяти лет лишения общественных прав, а тем, кто «очерняет образ страны», — пожизненного запрета на профессию. Иранская газета «Аср-е Иран» задалась вопросом — что же именно попадет в эту категорию: бедность, наркомания, коррупция, эмиграция? Лучшие фильмы Фархади построены именно на социальной драме: на классовом неравенстве, на вопросах лжи и ответственности. Кто будет решать, где заканчивается социальный реализм и начинается «очернение»? Не критик и не зритель, а чиновник министерства разведки. Иранский Дом кино уже предупредил: размытые формулировки легко использовать против любого честного фильма.
Кино — самый заметный пример, но не единственный. Профессор пишет рекомендацию аспиранту, который хочет учиться за границей. Переводчик работает с иностранным издательством. Журналист-международник готовит обзор по западным источникам. Газета «Шарг» заметила, что под удар могут попасть специалисты по внешней политике, переводчики, ученые и предприниматели, поскольку их работа немыслима без таких контактов. Это не оппозиция. Это те люди, которые нужны самому государству.
Спорят не о том, существует ли проблема «проникновения». Она есть, и этого не отрицают даже критики. Спорят о диагнозе. Одна модель безопасности ищет конкретные дыры: в спецслужбах, охране командования, связи, кадровых процедурах. Другая считает потенциальным каналом угрозы саму открытость общества, и законопроект явно продвигает именно ее. Критикующие его иранские юристы указывают на парадокс: реальное проникновение остается нетронутым в высоких структурах, а под удар попадают обычные люди.
Сопротивление идет и сверху. Правительство Пезешкиана выступило против законопроекта: вице-президент по правовым вопросам заявил, что он противоречит конституции. Спикер парламента Галибаф поддержал усиление мер, но предупредил, что пункт о тотальном предварительном одобрении любых контактов заблокирует страну, и вернул в комиссию две ключевые статьи. Иранская пресса сомневается, что государство вообще способно обработать такой поток разрешений.
Советский урок здесь не так однозначен, как хотелось бы. Брежневский Союз сохранил сильную фундаментальную науку и огромный военно-промышленный комплекс при жестком контроле за контактами с «заграницей». Поэтому писать «так наука жить не может» было бы неверно — может. Но цена высока: достаточно вспомнить ЕС ЭВМ, советские компьютеры, которые были копией американской IBM/360. Страна не сотрудничала, а копировала, и отстала надолго. Такая модель работает там, где государство само определяет приоритеты и обеспечивает избранным институтам доступ к зарубежным знаниям. Но в современной экономике знания распространяются через горизонтальные связи: совместные статьи, конференции, небольшие команды, стартапы. Кроме того, у Ирана, в отличие от СССР, нет внутреннего рынка размером с континент и собственного блока. Зато есть санкции и интернет-блокады.
Так что брежневский СССР до определенного момента мог позволить себе дорогую фильтрацию внешнего мира. Иран рискует скопировать механизм, не располагая советскими ресурсами для оплаты его последствий.
Двери закроются не до конца
Апокалипсиса, вероятно, не произойдет. Полностью Иран не закроется, и причина не в добрых намерениях законодателей. Двери в метро тоже закрываются, но если кто-то стоит на пороге, они снова открываются. На пороге у Ирана стоят слишком многие: Россия, Китай, ОАЭ, Азербайджан, Центральная Азия. Страна под санкциями живет торговлей именно с ними, и ни один из этих партнеров не будет вычеркнут из списка.
Но из этого не следует, что все останется как есть. Нужда во внешнем мире не гарантирует, что система сохранит даже нынешний уровень открытости. СССР тоже нуждался в западных технологиях и все равно отстал. Поэтому правильнее разделить два вопроса. Закроется ли Иран? Скорее нет. Заплатит ли он за фильтр? Почти наверняка да.
Наиболее вероятный сценарий на ближайшие годы выглядит так. Закон будет принят в смягченном виде: Совет стражей конституции уже возвращал закон о шпионаже на доработку из-за расплывчатых формулировок. Основная жесткость проявится не в тексте, а в практике. Государство не сможет проверять каждую конференцию и каждую стипендию, ему это и не нужно. Достаточно иметь закон, по которому любой контакт потенциально наказуем, и выборочно применять его. Такая модель дешевле тотального контроля и действует гораздо надежнее: человек, который знает, что его могут наказать, начинает наказывать себя сам. Профессор откажется от приглашения, режиссер — от фестиваля, предприниматель — от партнера, переводчик — от заказа. Это и есть самоцензура, которая работает без единого приговора.
Следить стоит за тремя вещами. Первое: окончательная редакция и судьба двух статей, возвращенных в комиссию, — о порядке раскрытия информации и наказаниях за превышение разрешения. Второе: какие страны попадут в белый список. Если в нем окажутся Россия, Китай, ОАЭ и Азербайджан, речь о фильтрации. Если нет, — о настоящем разрыве. Третье: первые уголовные дела. Кого заберут первым: профессора, журналиста, режиссера? От этого зависит, какой смысл будет у закона.
Вряд ли кто-то от всего этого выиграет. Государство не получит абсолютной безопасности: шпионаж не прекратится от того, что ученые перестанут ездить на конференции. Университеты, бизнес и искусство получат бюрократию, самоцензуру и стимул обходить официальные процедуры. А это, как показывает советский опыт, самая дорогая форма контроля.
И последнее — об Израиле. Он не создал этот курс: подозрение к внешнему влиянию отличало Исламскую республику практически с первых дней ее существования. Но именно израильские операции превратили старую идеологическую установку в убедительный аргумент внутренней политики. До войны сторонники ограничений говорили: иностранное проникновение опасно. После войны они получили право сказать: «Мы же предупреждали».
Израиль пробил иранскую систему безопасности. Теперь Иран пытается решить эту проблему, поставив под более жесткий контроль собственные связи с внешним миром. Станет ли от этого страна безопаснее, — вопрос открытый. А вот более осторожной, закрытой и бюрократизированной она станет наверняка.