Сюжеты - Ближний восток

Ни Запад, ни Восток! Что происходит в Иране?

Новая колонка Гершона Когана о природе иранских протестов

Надпись Free Iran

Фото: Хадас Перуш/Flash90

Гершон Коган

Востоковед, иранист, PhD и автор канала «Принц Персии. Об Иране из Израиля» Гершон Коган анализирует развернувшиеся под конец года и продолжающиеся иранские протесты

Иранские протесты конца 2025 — начала 2026 года — не просто бунт на фоне экономических трудностей, а яростная попытка отстоять уникальную иранскую идентичность, своего рода когнитивное противостояние общества режиму аятолл.

2 января 2026 года протесты в Иране вступили в шестой день. То, что начиналось как забастовки торговцев на Большом базаре Тегерана (по-персидски — Базар-е бозорг, крупнейший крытый рынок мира) из-за рекордного обвала риала (курс превысил 1,4–1,5 млн риалов за доллар) и инфляции (по независимым оценкам — 42–75 % годовых), быстро переросло в общенациональное движение с политическими лозунгами. Акции охватили более 30 городов в 17–21 провинции, включая Тегеран, Исфахан, Шираз, Мешхед, Ахваз, Хамадан, священный Кум, Лордеган, Кухдашт, Азну, Фуладшахр, Марвдашт и Фасу.

По данным правозащитных организаций (HRANA, Hengaw) и международных агентств (Reuters, Iran International, BBC), погибли как минимум 6–7 протестующих; один член милиции «Басидж» был убит, 13 человек ранены. Сотни арестованы, включая около 30 человек в Маларде под Тегераном и группы задержанных в других провинциях. Силовики применяют слезоточивый газ, водомёты и боевые патроны; зафиксированы поджоги офисов «Басиджа» и атаки на полицейские участки. Интернет ограничен (падение трафика на 25–30 % по данным Cloudflare), офисы и университеты закрыты под предлогом «холода и энергосбережения».

Президент Масуд Пезешкиян признал «законные требования» демонстрантов, поручил МВД вести диалог, сменил главу Центробанка и отметил ответственность властей, но одновременно обвинил «внешних врагов». Наследный принц Реза Пехлеви, находящийся в изгнании, поддержал протесты, заявив: «Режим дошёл до конца пути… Это решающий момент для перемен».

Как аналитик, давно наблюдающий за Ближним Востоком из Израиля, я вижу в этих событиях не просто экономический бунт, а глубокий кризис идентичности иранского общества. В 1979 году толпы скандировали знаменитый лозунг Исламской революции: «На шарги, на гарби — Джомхури-йе Эслами!» («Ни Восток, ни Запад — Исламская республика!»). Хомейни предлагал иранцам уникальную шиитскую идентичность: мы не копируем Запад с его «карикатурной» модернизацией и не подчиняемся коммунистическому Востоку — мы особые, самобытные и обретаем эту самобытность под знаменем ислама.

Сорок семь лет спустя иранцы понимают: их обманули. Исламская идентичность превратила Персию в часть «отсталого исламского мира», где их путают с арабами (что особенно болезненно для персидского национализма). За неё заплатили изоляцией от Запада, негативным имиджем, вмешательством мулл в частную жизнь и, главное, материальными катастрофами: санкциями, коррупцией, тратами на «экспорт революции» — и, как итог, перебоями с водой, электричеством и хлебом.

Выходя на улицы, иранцы фактически повторяют тот же лозунг 1979 года, но с обратным смыслом: «Мы ни Восток, ни Запад. Мы — Иран, древняя и уникальная цивилизация, достойная процветания и свободы». Это не просто гнев из-за цен — это когнитивная война коллективного бессознательного против навязанной идентичности. В этом поиске самобытности имя Пехлеви перестаёт быть ностальгией и становится символом альтернативы — светского, интегрированного в мир Ирана.

Для Израиля и региона это окно возможностей: ослабленный внутренними проблемами Тегеран меньше способен поддерживать прокси-структуры и продвигать ядерные амбиции. Но окно узкое — режим выстоял и в более кровавых кризисах. Вопрос в том, услышит ли мир голос иранцев, ищущих подлинную идентичность.

Улицы в огне: хронология хаоса и человеческие жертвы

Протесты начались 28 декабря 2025 года с закрытия лавок на Большом базаре Тегерана. Торговцы — традиционно осторожный слой общества — отказались работать в знак протеста против обвала риала и роста цен. Уже на следующий день забастовки перекинулись на Исфахан, Шираз, Мешхед и Ахваз. К вечеру 29 декабря экономические требования сменились политическими лозунгами: «Смерть диктатору!», «Ни Газе, ни Ливану — моя жизнь за Иран!», «Это год крови — Сейед Али будет свергнут!» (Сейед Али — верховный лидер Али Хаменеи).

К 30 декабря акции охватили провинции Хамадан, Лорестан (Кухдашт, Азне), Чахармахаль и Бахтиари (Лордеган), Фарс (Марвдашт, Фаса), Центральный остан (Арак). Особо символичным стало появление протестов в священном Куме — городе шиитских семинарий, где режим традиционно чувствует себя уверенно. К 1–2 января 2026 года число городов достигло 30–35, а провинций — 17–21. Ночные демонстрации стали нормой: толпы жгут покрышки, отбрасывают гранаты со слезоточивым газом, атакуют офисы «Басиджа».

Силовые структуры отвечают жестко. По данным HRANA и Iran International, на 2 января зафиксировано:

  • Погибшие: как минимум 6–7 протестующих (Лордеган, Кухдашт, Азне, Фуладшахр и др.). Один член «Басиджа» убит в Кухдаште, 13 человек ранены.
  • Раненые: не менее 33 протестующих с огнестрельными и другими травмами.
  • Аресты: сотни задержанных, включая группы по 30 человек в Маларде и активистов в провинциях.

Видео в соцсетях (Telegram-каналы, X) показывают типичные сцены: молодёжь в масках бросает камни в полицейские кордоны, силовики стреляют по толпе, горят офисы «Басиджа» в Ахвазе и других городах. Женщины без хиджабов скандируют рядом с мужчинами — прямая отсылка к протестам 2022 года. В Куме звучат крики «Пехлеви!», что особенно болезненно для режима.

Интернет ограничен: по данным Cloudflare, трафик упал на 25–30 %. Власти закрыли университеты, школы и многие офисы под предлогом «холода и энергосбережения» — классический приём для недопущения массового участия студентов и служащих.

Это не самые массовые протесты последних лет (2022–2023 годы были шире), но они отличаются скоростью политизации и географическим охватом. Экономический кризис стал спусковым крючком, но огонь разгорелся от накопленного за десятилетия недовольства. Кровь на улицах — уже не исключение, а печальная норма иранских протестных волн.

Экономический крах как катализатор: почему именно сейчас?

Протесты декабря 2025 — января 2026 года не возникли на пустом месте. Их корень — в системном экономическом кризисе, который режим аятолл накапливал десятилетиями. Риал потерял около половины своей стоимости за год, достигнув рекордных 1,4–1,5 млн риалов за доллар на чёрном рынке. Инфляция, по независимым оценкам, превысила 42–75 % годовых, а рост цен на продукты питания достиг 72 %. Сбережения среднего класса испарились, рабочие семьи не могут позволить себе базовые товары: мясо, молоко и хлеб превратились в роскошь.

Причины этого краха многолетние и взаимосвязанные.

Санкции и изоляция. После выхода США из ядерной сделки в 2018 году и восстановления ограничений по механизму snapback в 2025 году экспорт нефти резко сократился. Доходы от нефти — основной источник валюты — упали почти вдвое.

Коррупция и неэффективность. Миллиарды долларов уходят на поддержку прокси-групп — «Хезболлы», ХАМАС, хуситов. Лозунг «Ни Газе, ни Ливану — моя жизнь за Иран!» отражает общественный гнев по поводу того, что ресурсы тратятся на «экспорт революции», а не на внутренние нужды.

Последствия войны. Двенадцатидневный конфликт с Израилем в июне 2025 года привёл к разрушению части инфраструктуры, включая военные и ядерные объекты, и стал поводом для ужесточения санкций.

Внутренняя политика. Субсидии на топливо и базовые товары были отменены или сокращены, что особенно болезненно ударило по бедным слоям населения.

Президент Пезешкиян признал масштаб проблемы, сменив главу Центробанка (Мохаммадреза Фарзина на Абдолнасера Хеммати) и отменив льготный валютный курс для импорта базовых товаров. Однако эти шаги носят косметический характер. Они не затрагивают структурные причины кризиса: режим не готов отказаться от внешних авантюр, не рискуя потерять идеологическую базу, и боится радикальных реформ из-за страха перед Западом и внутренней дестабилизацией.

Как региональный аналитик, я вижу здесь классический порочный круг: экономический кризис рождает недовольство, которое режим пытается подавить силой, но репрессии лишь усиливают отчуждение общества. Иранцы устали платить за амбиции аятолл — изоляцией, санкциями и постоянными тратами на прокси-войны. Именно это раздражение сделало нынешние протесты столь быстрыми в политизации: от закрытия лавок на базаре до лозунгов о смене системы прошли считаные дни.

Для Израиля это прямой выигрыш: ресурсы Тегерана отвлечены внутрь страны, а поддержка «Хезболлы» и ХАМАС ослабевает под давлением улицы. Режим не может полностью отказаться от экспансии — это подорвёт его легитимность среди хардлайнеров, — но вынужден перераспределять бюджеты. Протесты создают окно, в котором Иран выглядит уязвимее, чем когда-либо за последние годы.

Реакция властей: от обещаний диалога к дубинкам репрессий

Режим отреагировал на протесты предсказуемо — сочетанием примирительной риторики и жёстких мер. Президент Масуд Пезешкиян в первых заявлениях 30–31 декабря признал «законные требования» демонстрантов и взял на себя часть ответственности, заявив, что «правительство слышит голос народа». Он поручил министру внутренних дел Эскандару Момени организовать диалог с представителями протестующих, сменил главу Центрального банка и отменил льготный валютный курс для импорта базовых товаров.

Однако за словами быстро последовали действия силового блока. Официальные СМИ (IRNA, Fars) обвинили протесты во «внешнем вмешательстве», «сионистском следе» и «монархическом заговоре». В провинциях были усилены патрули «Басиджа» и полиции. Интернет ограничен, социальные сети частично заблокированы. Университеты, школы и многие госучреждения закрыты под предлогом холодов и энергосбережения — на практике это способ лишить протесты кадрового и студенческого ресурса.

Репрессии уже приносят тактический эффект: сотни арестованных, десятки раненых, погибшие среди протестующих. В Лордегане и Кухдаште силовики открывали огонь на поражение. Пропаганда делает акцент на гибели одного члена «Басиджа» и ранениях 13 других, представляя протестующих как «вооружённых мятежников».

Эта двойная тактика — классика иранского режима. Обещания диалога нужны, чтобы выиграть время, расколоть движение и продемонстрировать умеренность как внутри страны, так и за её пределами. Но когда протесты не затухают, запускается силовой сценарий. Пезешкиян, несмотря на репутацию реформиста, остаётся частью системы: его заявления неизменно сопровождаются обвинениями «врагов» и заверениями в лояльности верховному лидеру.

Будущее Ирана — будущее региона

Протесты января 2026 года вряд ли приведут к немедленному падению режима. Силовой аппарат остаётся сплочённым, элиты не демонстрируют открытого раскола, а ресурсов для подавления пока достаточно. Краткосрочный сценарий — жёсткое подавление: аресты активистов, блокировка интернета, точечные разгоны и масштабная пропагандистская кампания о «победе над заговором». Режим уже переживал более масштабные кризисы — в 2009, 2019 и 2022 годах — и каждый раз выходил из них победителем, пусть и ценой тысяч жизней и углубления международной изоляции.

Среднесрочная перспектива — тлеющий конфликт. Экономика не восстановится быстро: санкции сохранятся, коррупция никуда не исчезнет, а внешние расходы будут сокращены лишь частично. Это означает периодические вспышки недовольства: забастовки на базарах, студенческие протесты, локальные бунты в провинциях при очередном скачке цен или отключении электричества. Порог страха уже снижен — люди выходят на улицы быстрее и решительнее, чем пять лет назад.

Долгосрочный сценарий — накопительный эффект, наиболее вероятный в горизонте 3–10 лет. Каждый новый цикл протестов подтачивает миф о незыблемости Исламской Республики. Молодое поколение — более 60 % населения моложе 35 лет — не помнит революции 1979 года и не разделяет её идеалов. Оно воспринимает режим не как защитника идентичности, а как тормоз развития. Имя Пехлеви и другие символы альтернативы становятся маркерами этого сдвига: общество постепенно учится мыслить о постисламской модели без страха.

Сравнение с 1979 годом выявляет и сходства, и принципиальные различия. Тогда спонтанность и экономический кризис свергли шаха за считаные месяцы. Сегодня спонтанность присутствует, кризис глубже, но нет харизматичного религиозного лидера масштаба Хомейни, способного объединить массы. Зато есть усталость от религиозной идеологии и запрос на светский путь. Если часть элит или силовиков увидит в переменах личную выгоду — амнистию, снятие санкций, возвращение в мировую экономику, — переход может произойти быстрее, чем принято ожидать.

Для региона последствия очевидны. Падение или серьёзное ослабление нынешнего режима означало бы утрату главной спонсорской базы радикальных группировок. «Хезболла», хуситы и шиитские милиции лишились бы основного источника оружия и финансирования. Ядерная угроза снизилась бы: Иран, ориентированный на развитие и интеграцию, вряд ли продолжил бы гонку. Израиль получил бы стратегическое преимущество без прямого военного столкновения.

С осторожным оптимизмом можно сказать одно: иранский народ вновь доказал способность бросать вызов даже закостенелой системе. Если мир — включая Израиль — поддержит этот голос хотя бы информационно и дипломатически, перемены станут ближе. История Ближнего Востока пишется сегодня на улицах Тегерана, Кума и Исфахана. И её финал зависит не только от дубинок «Басиджа», но и от стойкости тех, кто ищет подлинную, свободную идентичность своей древней страны.

Читайте также

Самые читаемые