В субботу на улицах нескольких районов Тегерана люди подходили к окнам и аплодировали. Новостные агентства зафиксировали возгласы ликования — стихийные, без организации, без лозунгов. Просто люди, которые услышали новость и не смогли сдержаться.
В это же время иранское государственное телевидение до поры до времени хранило молчание.
Этот контраст — не деталь. Это суть момента.
Тишина громче ракет
28 февраля израильские и американские военные нанесли скоординированные удары по целям на территории Ирана. Среди них — резиденция верховного лидера аятоллы Али Хаменеи в Тегеране. В израильских силовых структурах отчитались, что по комплексу было сброшено 30 бомб. Резиденция уничтожена.
Дальше начинается то, что в журналистике принято называть туманом войны, а в стратегических исследованиях — информационной асимметрией.
Высокопоставленный израильский чиновник сообщил агентству Reuters: Хаменеи мертв, тело найдено. Информационная служба «Би-Би-Си» со ссылкой на 12 канал написала, что фотографии тела были показаны Биньямину Нетаниягу и Дональду Трампу. Посол Израиля в США Йехиэль Лейтер, по данным The Times of Israel, подтвердил факт ликвидации американским официальным лицам. Нетаниягу публично заявил о «все большем числе признаков» гибели верховного лидера и обратился к гражданам Ирана с призывом «не упустить шанс, который выпадает раз в поколение».
Официальный Тегеран на все это ответил одной фразой: враг прибегает к психологической войне.
Не опровержением с доказательствами. Не обращением рахбара к нации. Не экстренным заседанием с трансляцией. Просто — предупреждением о психологической войне от пресс-службы офиса Хаменеи. И тишиной государственных СМИ там, где должны были быть либо траур, либо живой лидер у микрофона.
В политике молчание — это тоже позиция. И иногда оно говорит больше, чем любое заявление.
Официальное подтверждение смерти верховного лидера от иранских государственных структур поступило лишь глубокой ночью. Но пауза засвидетельствовала смену нарратива: впервые за 35 лет мир начал всерьез обсуждать Иран без Хаменеи — и система не сразу нашла, что на это ответить.
Именно это и есть настоящая новость.
Система, которую никто не проверял войной
Когда на Западе говорят о падении иранского режима, обычно имеют в виду одно: уберите лидера — и все рассыплется. Это удобная логика. Простая. И почти наверняка неверная.
Исламская Республика — не диктатура одного человека в классическом смысле. Она строилась именно с расчетом на то, чтобы пережить любого конкретного человека, включая своего основателя. Когда в 1989 году умер аятолла Хомейни — фигура несопоставимо более сакральная, чем Хаменеи, — система не рухнула. Она провела организованную передачу власти, переписала конституцию и продолжила работать. Это был прецедент, который сам Хаменеи наблюдал изнутри и из которого сделал выводы.
Архитектура выглядит так. Совет экспертов — 88 избранных религиозных деятелей — наделен конституционным правом выбирать и смещать верховного лидера. Именно он должен собраться и назначить преемника. Параллельно существует разветвленная бюрократия с собственной инерцией, судебная система, парламент, правительство. Корпус стражей исламской революции — КСИР — давно превратился не просто в армию, но в экономическую, политическую и силовую опору государства. Это не окружение одного человека. Это институт с бюджетами, активами, цепочками командования и собственными интересами.
Все это правда. Поэтому первый рефлекс аналитиков — «система устоит» — не лишен оснований.
Однако здесь есть один поворот, который в сегодняшней дискуссии почти никто не проговаривает вслух.
Конституция Исламской Республики в ее нынешнем виде была написана в 1989 году. В год смерти Хомейни, в год окончания войны с Ираком, в относительно спокойный момент передачи власти. Все механизмы преемственности, которые в ней заложены, проектировались для мирного времени. Для ситуации, когда есть время собраться, обсудить, выбрать, объявить.
Сегодня — другая ситуация. Иран находится под ударами. Военное командование, судя по продолжающим поступать сообщениям, понесло потери на самом высоком уровне. Страна в состоянии острого внешнего давления. И именно в этот момент системе предстоит запустить сложнейшую процедуру передачи власти.
Никто не знает, работает ли этот механизм под огнем. Потому что его в таких условиях еще ни разу не проверяли.
Есть и еще один момент, который легко недооценить. Хаменеи был не просто должностным лицом на вершине пирамиды. За 35 лет он стал чем-то большим — живым балансировщиком между враждующими фракциями внутри системы. Между прагматиками и радикалами, между духовенством и военными, между теми, кто хотел осторожного прагматизма, и теми, кто требовал идеологической непримиримости. Он не всегда делал это элегантно. Но он делал это — лично, десятилетиями, опираясь на авторитет, который невозможно передать по наследству вместе с титулом.
Институты остались — но арбитр исчез.
Система Исламской Республики напоминает сложный механизм, работавший благодаря комбинации формальных правил и неформального веса одного человека. Теперь остаются только правила — и нам предстоит узнать, достаточно ли этого.
Ответ на этот вопрос будет получен не в ближайшие недели. В ближайшие часы.
Казус Ливии: никто не в выигрыше
Есть соблазн, которому сейчас поддаются многие. Он понятен, он человечески объясним — и он стратегически опасен.
Соблазн описывается следующим умозаключением: режим падет, народ освободится, регион вздохнет. Картинка красивая — но история с ней не согласна.
В 2011 году мир наблюдал за падением Муаммара Каддафи, испытывая примерно такое же чувство восстановления исторической справедливости. Диктатор мертв, тирания закончилась, Ливия свободна. Прошло почти 15 лет. Ливия до сих пор расколота между конкурирующими правительствами, вооруженными группировками и иностранными интересами. Государство как таковое — не восстановлено. Никто не выиграл. Ни Запад, ни регион, ни сами ливийцы.
Читайте также: Бешеный пес Ближнего Востока: жизнь и смерть Муаммара Каддафи
Иран — это Ливия, возведенная в степень. По всем параметрам.
90 миллионов человек. Государство, расположенное в стратегическом центре Ближнего Востока. Ядерная инфраструктура — объекты, программы, материалы, — которая в случае распада центральной власти окажется без единого командования и без единой системы контроля. Ракетные арсеналы в том же положении. Этническая мозаика, которую десятилетиями удерживала в равновесии именно сильная центральная власть: курды на северо-западе, белуджи на востоке, азербайджанцы на севере, арабы Ахваза на юго-западе — у каждой группы свои претензии, свои вооруженные структуры, свои внешние спонсоры.
И над всем этим — Ормузский пролив. Узкое горло, через которое проходит около 20% мирового нефтяного экспорта. В случае внутреннего хаоса в Иране этот пролив становится зоной непредсказуемости с глобальными экономическими последствиями. Нефть по 200 долларов — это не фигура речи. Это вполне реальный сценарий.
Каков наилучший сценарий для Израиля?
Теперь — самый неудобный тезис этого текста.
Израиль не заинтересован в иранской Ливии.
Это звучит контринтуитивно в момент, когда израильские военные только что нанесли удары по иранской территории. Но стратегическая логика именно такова. Ослабленный, управляемый, лишенный ядерного оружия и агрессивных региональных амбиций Иран — это достижимая и желанная цель. Хаотичный Иран с распадающейся властью, неконтролируемыми арсеналами и гражданской войной, выплескивающейся в Ливан и Сирию, — это кошмар, который хуже нынешнего противника.
Враг, которого знаешь и можешь сдерживать, всегда лучше вакуума, который невозможно контролировать.
То же самое касается Саудовской Аравии, которая граничит с Ираном через Персидский залив и не хочет видеть у своих берегов то, что сейчас происходит в Йемене — только в несопоставимо большем масштабе. То же самое касается Турции, которая получит волну курдских вооруженных формирований на своих границах. То же самое касается Ирака, который буквально встроен в иранскую орбиту влияния и не имеет иммунитета от иранского хаоса.
И то же самое, если говорить честно, касается самих иранцев.
Усталость от режима в иранском обществе реальна. Протесты последних лет — от ранних волн до выступлений под лозунгом «Женщина, жизнь, свобода» — это не пропаганда и не инсценировка. Это выход живого, глубокого, накопившегося за десятилетия недовольства. Но между желанием сменить власть и готовностью пережить гражданскую войну — огромная дистанция. Иранцы, которые аплодировали у окон в пятницу утром, хотят свободного Ирана. Они не хотят иракского сценария 2003 года, когда за падением диктатора последовали годы секторального насилия и распада.
Смерть тирана не гарантирует автоматически рождение демократии. Между этими двумя точками лежит самый опасный участок пути.
Именно поэтому сегодняшний момент требует не празднований, а предельной стратегической трезвости. От всех сторон — включая тех, кто наносил удары.
Трое на одном троне — и призрак из Вашингтона
История не любит вакуумов. Особенно в странах, где власть всегда держалась на балансе силы, идеологии и страха. Когда этот баланс нарушается — не постепенно, а одномоментно, под бомбами — вопрос «кто следующий» становится не академическим. Он становится вопросом выживания для всех, кто находится внутри системы.
Сейчас просматриваются четыре сценария. Они не равновероятны. И это важно проговорить честно.
Сценарий первый — и наиболее вероятный. КСИР берет все. За сорок лет Корпус стражей Исламской революции превратился из военизированной структуры в своеобразное государство внутри государства: собственная экономика, собственные медиа, собственные политические сети, собственная разведка. По некоторым оценкам, КСИР контролирует от 20 до 40% процентов иранской экономики — от строительства до нефтяной отрасли.
Хаменеи нужен был КСИР как источник религиозной легитимности. КСИР нужен был Хаменеи как источник реальной силы. Это был симбиоз. Теперь одна сторона симбиоза исчезла.
У Корпуса есть все, что нужно для консолидации власти в кризисный момент: вооруженные люди, деньги, разведывательные возможности и — самое главное — инстинкт выживания, отточенный десятилетиями. В условиях внешней угрозы мобилизационная логика работает в их пользу: война требует единоначалия, единоначалие требует сильной руки, сильная рука — это они.
Этот Иран будет жестким, закрытым, мстительным и крайне опасным в краткосрочной перспективе. Но он будет управляемым. Что, как ни парадоксально, может быть лучше альтернатив.
Сценарий второй — управляемый переход через институты. Совет экспертов собирается, запускает конституционную процедуру, называет преемника. Возможно — компромиссную фигуру, приемлемую для разных фракций. Систему удерживают формальные механизмы, которые для этого и создавались.
Этот сценарий требует одного условия, которое сейчас находится под большим вопросом: внутреннего консенсуса между элитами в момент, когда страна под ударами, командование понесло потери, а улица непредсказуема.
В мирное время звучит реалистично. В нынешних условиях — возможно, но требует, чтобы все ключевые игроки одновременно выбрали институциональный путь вместо силового. История показывает, что в кризисные моменты так происходит редко.
Сценарий третий — раскол элит. Самый опасный. И именно о нем меньше всего говорят, потому что он не укладывается ни в нарратив победы, ни в нарратив устойчивости системы.
Внутри иранской элиты никогда не было монолита. Были прагматики и радикалы, реформисты и консерваторы, те, кто хотел договариваться с Западом, и те, кто строил ось сопротивления. Хаменеи держал этот баланс лично. Когда арбитр исчезает — старые противоречия выходят на поверхность, и каждая фракция начинает играть за себя.
Если к этому добавить военное давление снаружи, экономический кризис, накопившееся общественное недовольство и вооруженные этнические группы на периферии — получается комбинация, при которой распад центральной власти становится не сценарием из учебника, а реальной перспективой.
Это худший исход для всех — включая тех, кто сегодня наносит удары.
Сценарий четвертый — призрак из Вашингтона. Реза Пехлеви — сын последнего шаха, живущий в эмиграции в США уже почти полвека — в пятницу обратился к иранскому народу и армии. Он говорил о «решающем моменте», о «финальной битве», о готовности вернуться и восстановить Иран. Одновременно Нетаниягу и Трамп апеллировали к иранскому народу с похожей риторикой об «историческом шансе».
Это не случайное совпадение. Это признак того, что монархический сценарий — пусть и гипотетический — присутствует в расчетах западных столиц как один из возможных исходов.
Говорить о нем честно — значит признать одновременно две вещи.
Первое: этот сценарий не нулевой. У Пехлеви есть узнаваемость внутри страны, есть немало сторонников в диаспоре, есть симпатии среди молодого поколения иранцев, уставших от теократии. В условиях распада старой системы фигура с историческим именем и западной поддержкой теоретически может стать точкой сборки.
Второе: этот сценарий крайне проблематичен. Пехлеви провел за пределами Ирана почти всю сознательную жизнь. У него нет организационной структуры внутри страны. Поэтому сможет ли он консолидировать элиты, которые десятилетиями служили совсем другой идее, сегодня понять невозможно.
Вместо заключения
Все четыре сценария объединяет одно. Судьба Ирана не будет решена на улицах Тегерана, не будет продиктована из Вашингтона и не будет определена речами Нетаниягу. Она будет решаться в закрытых комнатах, людьми в форме, чьих имен мы не знаем, в ближайшие часы и дни.
Улица — это термометр. КСИР — это термостат.
Хаменеи строил систему, которая должна была пережить его. Сейчас она проходит этот экзамен. Впервые. В условиях войны. Под внешним давлением. Без арбитра.
Результат не предрешен.
И именно поэтому момент торжества — не лучшее время для празднований. Это время для холодного, трезвого, неудобного анализа. Потому что вопрос, какая именно эпоха наступит после Хаменеи, будет определять Ближний Восток на десятилетия вперед. И у всех участников этой истории — включая тех, кто сегодня празднует — есть прямой интерес в том, чтобы следующая глава оказалась лучше предыдущей.
На сегодняшний день это не гарантировано.
Автор — постоянный колумнист «Сегодня», востоковед, иранист, доктор наук, ведущий телеграм-канала «Об Иране из Израиля».