«Гешер» начинался в 1990-х. Это был театр репатриантов, приехавших в Израиль фактически одновременно с большинством своих зрителей. Сегодня, спустя 35 лет это один из самых успешных израильских театров, известных в том числе и за пределами страны. Накатывали очередные волны репатриации, разражались войны и кризисы, менялись поколения театральной публики и актеров, случались творческие победы, громкие премьеры и спорные постановки. Неизменным оставалось одно — желание делать театр. Сегодня и завтра, всегда и в любых обстоятельствах.
В юбилейный год «Гешер» по-прежнему собирает полные залы в Израиле и по всему миру. Мы поговорили с генеральным директором театра Леной Крейндлиной о том, как изменился «Гешер», почему хорошие спектакли могут преодолевать политические барьеры, как сегодня, на фоне роста антисемитизма, проходят зарубежные гастроли, что происходит с театром во время войны и почему, несмотря на десятилетия работы, она до сих пор не любит громких слов о «деле всей жизни».
- Нетрудно догадаться, что за 35 лет в театре изменилось многое. Но есть ли что-то, что в «Гешере», на ваш взгляд, должно оставаться неизменным?
- Название. Остальное не только может, но и должно меняться!
- В последние годы в Израиль приехала новая волна русскоязычных актеров. Полина Пахомова и Никита Гольдман уже играют на сцене на иврите, номинируются на театральные премии. Какие у вас ощущения от нового поколения?
- Нам очень повезло с Никитой Гольдманом, Полиной Пахомовой, Анатолием Белым. Это выдающиеся профессионалы, очень талантливые и совершенно особенные артисты. Каждый дал «Гешеру» что-то свое, обогатив нашу труппу новыми красками, новым опытом, новой энергией. Кроме того, они обладают выдающимися способностями к языку: иврит позволил им быстро и органично войти в израильское театральное пространство. При этом я знаю многих актеров, не нашедших здесь своего места. «Эмиграция дело непростое» — фраза сколь банальная, столь и верная.
- Если сравнить ваше поколение и тех, кто приехал сейчас, в чем главная разница?
- Во всем. Мы приехали из Советского Союза практически ни с чем: не имея представления о другой жизни, не понимая в ней ровным счетом ничего. Те, кто приезжает сегодня, выросли в открытом мире. Они знают, что такое деньги и комфорт, они привыкли к определенному уровню жизни в Москве или Петербурге.
Мы, тогдашние, оказавшись в новых обстоятельствах, были гораздо терпеливее. Знали: нужно стиснуть зубы и держаться на плаву, тяжело работать и многое терпеть. Сегодня терпеть готовы далеко не все. Кроме того, наш зритель приехал фактически вместе с нами: больше миллиона человек начали в Израиле новую жизнь – так же, как мы. Сегодня масштабы репатриации гораздо меньше, а значит, надо искать новый театральный язык, понятный и близкий разным волнам алии.
Театр — территория таланта, а не равных возможностей
- Бывает ли напряжение между разными поколениями актеров?
- Конечно, но дело даже не в поколениях: роли раздают не по очереди, а по таланту — здесь не территория равных возможностей. Конкуренция — органическая составляющая театрального мира, и не верьте тому, кто будет это отрицать. При этом на общем фоне атмосфера в «Гешере» относительно мирная, я бы сказала — домашняя. Хотя конфликты бывают — как, собственно, в любом доме.
- А как уживаются артисты с разными взглядами, например, политическими? Особенно сейчас, когда общество настолько поляризовано и накалено. Возможно, какие-то темы в театре под запретом?
— Здесь — дом, здесь можно говорить обо всем. Все и говорят. Иногда во время антракта внизу такой шум стоит! Значит, между артистами вспыхнул очередной политический спор. В гримерках — пожалуйста, но зритель никогда этого не почувствует. На сцене — свои конфликты, свои Монтекки и Капулетти, свои войны, трагедии, любовные истории. После третьего звонка личным разборкам места нет.
Во время войны мы отменили 47 спектаклей
- Войны, к сожалению, последние годы стали частью израильской реальности. А как в такие периоды живет театр?
- Во-первых, репетиции не останавливались ни в одну из войн. Во-вторых, любая вынужденная пауза — это возможность заняться тем, на что обычно не хватает времени. Как дома: если не можешь выйти на работу, начинаешь разбирать шкафы. После ремонта театра мы приводили в порядок склады, костюмы, реквизит, архивы. Старались использовать военное положение с пользой: больше репетировать, что-то доделать, что-то переосмыслить.
Конечно, война — это и серьезные потери. Во время иранской кампании нам пришлось отменить 47 спектаклей. Билеты на них были проданы, деньги давно поступили и потратились на нужды театра. Теперь предстоит вернуть зрителям эти показы, найти место в календаре, который и без того расписан на месяцы вперед. Пока не очень понимаю, как мы будем выкручиваться, но опыт показывает, что театр всегда находит решение.
- Репетиции продолжаются даже под сиренами?
- Конечно. Все спускаются в убежище, потом возвращаются и продолжают работать. Более того, в эту войну ведь было два уведомления Командования тыла: первое — предварительное, потом — сирена. Мы репетировали до последней минуты, до сирены. Всегда был шанс, точнее, надежда, что тревога окажется ложной — так зачем зря прерывать репетицию? В общем, приноровились.
Хороший спектакль помогает людям слышать друг друга
- «Гешер» продолжает активно гастролировать по миру. Но одновременно растут антисемитские и антиизраильские настроения. Насколько это ощущается в вашей работе?
- Ощущается, а как иначе? Когда мы показывали в Лондоне «Саломею», возле театра стояли демонстранты с палестинскими флагами. Они скандировали: «Boycott Israel!», «Stop art-washing!», обвиняя культуру в том, что она якобы помогает «отмывать» образ Израиля.
Да, такое происходит, и сегодня гастролировать стало гораздо сложнее. Израильскому театру необходима охрана, поэтому и в Лондоне, и в Париже нас сопровождали специальные службы безопасности. Во-первых, это дорого, во-вторых — требует невероятных организационных усилий. Кроме того, теперь сложнее получать приглашения: многие фестивали и площадки не хотят лишних проблем. Тем не менее, мы продолжаем ездить. У нас есть партнеры, друзья, профессиональные связи, есть главное — желание встречаться со зрителем.
- Когда вы на гастролях, чего сегодня больше — неприятия или поддержки?
- Нельзя отрицать, что есть всплеск антисемитизма, что случаются неприятные эпизоды. При этом нельзя не упомянуть, что есть огромная поддержка Израиля во многих странах. Просто этих людей меньше видно: они не выходят на улицы с плакатами, не кричат громче всех. Но они есть. Мы чувствовали их поддержку и в Лондоне, и в Париже, и в Будапеште, не говоря уже о Тбилиси и Баку — там нас принимали исключительно тепло. То же самое можно сказать о США, где только в этом году прошло два больших наших тура, по три недели каждый.
Мне кажется, самое важное — хорошие спектакли. Настоящее искусство делает главным не политический контекст, а человеческие истории. Хороший спектакль помогает людям слышать друг друга. Поэтому наша задача проста: добиваться этого уровня. Вот что нами движет.
Мы играем на иврите почти в любой стране мира
- Как вообще устроены гастроли «Гешера»? На каком языке вы играете для зарубежного зрителя?
- Мы — израильский театр: практически в каждой стране наши спектакли идут на иврите с титрами на языке этой страны. Есть постановки и на русском: недавно, к примеру, завершились гастроли спектакля «Не тот свет» с Ксенией Раппопорт. Параллельно мы представили «Ричарда III» на Шекспировском фестивале в Румынии — на иврите. До этого в Париже две недели играли на иврите с французскими титрами.
В Лондоне ситуация была другой: «Саломея» создавалась совместно с лондонским театром, поэтому изначально ставилась на английском языке. В Израиле мы тоже играем ее по-английски, добавив титры на иврите и на русском. Таким образом иногда один спектакль существует на трех языках.
Мужчин никто не отменял
- Последний Jaffa Fest был посвящен женским голосам. Потом состоялась премьера спектакля «Дом Бернарды Альбы», где на сцене только женщины. Это совпадение или осознанное высказывание?
- Поверьте, в театре очень многое происходит случайно. Когда мы готовили Jaffa Fest, центральным спектаклем была «Мамаша Кураж и ее дети», которую ставила Сапир Хеллер. Потом в программе появились читки Марины Давыдовой, Алисы Хазановой, Дуни Смирновой. Параллельно свой спектакль показывала Анна Викторова. Я посмотрела на этот список и увидела, что там почти одни женщины. Так получилось естественным образом, а не потому, что мы решили специально игнорировать мужчин. Поэтому наше посвящение женскому голосу в театре стало логичным.
Для меня сильное театральное впечатление — всегда вопрос не гендера, а таланта. Здесь же возникли разные формы мощной женской энергии, и мы просто объединили их единым заголовком. Сейчас у нас идет «Дом Бернарды Альбы» — восемь героинь и ни одного мужчины. До этого шел «Побег из Шоушенка»: одиннадцать мужчин и ни одной женщины. Так что это, скорее, логичная творческая компенсация. Мужчин никто не отменял — мы их бережем, любим и всячески поддерживаем.
Не знаю, сколько должно пройти времени
- В репертуаре «Гешера» ранее был спектакль «В тоннеле», который по понятным причинам перестали играть после трагедии 7 октября. Как вы думаете, что должно произойти, чтобы он вернулся на сцену?
- Честно говоря, не знаю. Не понимаю, что должно произойти с памятью людей, переживших 7 октября. С воспоминаниями об ужасе случившегося. С образами убитых и выживших. Когда можно будет говорить об этом с какими-то иными чувствами, кроме ярости и скорби? История хамасовца, который оказался заперт в тоннеле с двумя солдатами ЦАХАЛ и вместе с ними пытается выбраться наружу — чтобы смеяться над таким сюжетом после трагедии 7 октября, должно пройти очень много времени. Сколько именно — я не знаю.
Пока жив наш театр, жива память об Арье
- Насколько сегодня в «Гешере» ощущается влияние основателя театра Евгения Арье? Это уже история или все еще живая система координат?
- Мы пытаемся сохранить не только память, но и дух Евгения Арье, огонь, зажженный в нас 35 лет назад. Пытаемся соответствовать творческой планке этого выдающегося режиссера. Ни одно значительное событие в жизни «Гешера» не проходит без воспоминаний об истории театра, нашего дома, который построил Арье. Те, кому посчастливилось с ним работать, обрели уникальный, бесценный опыт.
Покуда в «Гешере» служат люди, создавшие его вместе с Арье, эта память будет жить, а опыт — передаваться. Что будет дальше — никто не знает, но пока жив наш театр, жива память об Арье. Ничего вечного не существует, но до сих пор нам удавалось сохранить эту связь.
В театре никто не гарантирует победу
- Какое качество необходимо человеку, который руководит театром?
- Самоирония. Прежде всего, самоирония. Нужно стараться не поверить в собственную исключительность, не сойти с ума, не ожесточиться. Чтобы это получилось, важно не потерять чувство юмора.
Другая значимая составляющая – азарт. Работа директора театра — непростая и очень нервная, но одновременно невероятно азартная. Именно это помогает двигаться дальше. В театре никто не гарантирует победу, а поражение может быть очень болезненным. Неудачи случаются у всех — нет театра, который прожил бы тридцать пять лет без провалов. Именно поэтому важно уметь переживать и успехи, и неудачи. Но самое главное — не потерять азарт. Когда и если он исчезнет, настанет время уйти.
- За эти 35 лет были моменты, когда вам хотелось все бросить?
- Моменты? О, их бывает много. Справиться помогает тот самый азарт. Еще у меня есть одно полезное, но изнуряющее для себя и окружающих качество: гиперответственность. Каждый вечер перед спектаклем я должна все проверить, все проконтролировать. Иногда не получается, но я стараюсь. Мне кажется, что иначе нельзя.
Я никогда не решала, что это дело моей жизни
- А когда вы поняли, что «Гешер» — это дело всей вашей жизни?
- Никогда. Я так не решала.
- Даже спустя 35 лет?
- Даже спустя 35 лет. Знаете, на тель-авивской улице Нахалат Биньямин пожилая француженка много десятилетий держала магазин тканей. Ее однажды спросили: «Почему вы до сих пор не говорите на иврите?» Она ответила: «Потому что я никогда не собиралась здесь надолго задерживаться». Примерно так же со мной: я просто каждый день делаю свою работу. Мне кажется странным назначать что-либо «делом всей своей жизни». Во-первых, звучит слишком пафосно. Во-вторых, как только решишь эдакое, все пойдет не так, как ты задумал.
Театру веками предрекают смерть
- Сегодня много говорят об искусственном интеллекте и цифровом будущем. Некоторые считают, что технологии постепенно вытеснят живое искусство. По-вашему, есть ли будущее у театра?
- Вы примерно представляете, сколько раз хоронили театр? Родилось кино — театр хоронили. Началось телевидение — опять хоронили. Появился интернет — хоронили снова. Случился коронавирус — говорили: ну, все, теперь будут только онлайн-спектакли. Потом театры открылись, и зрители буквально набросились на билеты. Значит, потребность быть вместе и смотреть что-то живое никуда не исчезла.
Я не знаю другого вида искусства, который требует обязательного совместного присутствия. Кино можно смотреть одному. Телевизионную передачу — тоже. Музыку нормально слушать в одиночку, а может, даже и лучше. Театр же предполагает встречу: публики с актерами, зрителя с другим зрителем. Находиться в зале, ждать, когда поднимется занавес, видеть сцену, быть соучастником происходящего — это совершенно особые ощущения, которые не заменит никакая технология. Театру веками предрекают смерть, но он жил, жив и будет жить.
- А сами вы не боитесь новых технологий в своем театре?
- Да что вы! Когда-то люди бунтовали против электрического света на сцене, потому что до этого были свечи. Потом появились видеопроекции — и тоже говорили, что театр умирает. Следующей смертью театра объявили микрофоны. Теперь появились новые световые технологии, и пожилые художники говорят: «Где тот, настоящий свет?».
На самом деле, хорош любой технический прием, любой художественный инструмент, помогающий рассказать историю, открыть зрителю что-то новое. Если это использовано талантливо, я — за, пусть хоть космические корабли на сцене будут. Главное, чтобы не ради эффекта, а ради смысла.
Каждое поколение уверено, что именно при нем театр окончательно погибнет, но тот почему-то продолжает жить. Переживший столько смертей, он, скорее всего, бессмертен.
Беседовала Надя Важнин