18 августа CNN со ссылкой на источники выдал в эфир новость, которая куда важнее любых деклараций о перемирии: Трамп приказал своей переговорной команде — Джей Ди Вэнсу, Стиву Уиткоффу и Джареду Кушнеру — прекратить всякие контакты с иранской стороной. Стратегия официально меняется: вместо ставки на быстрый слом Ирана — расчет на медленное удушение. Новые санкции против теневого банкинга, нефтяного экспорта и закупочных сетей, морская блокада сохраняется, диалог заморожен.
Показательно, что смена стратегии оформлена не как разовое заявление, а как административный процесс: блокада флота остается в силе, а к ней добавляется последовательная борьба с широким списком финансовых инструментов, которые до сих пор позволяли Ирану обходить прежние ограничения. То есть это не пауза ради паузы, а сознательный выбор в пользу медленного, растянутого во времени сценария взамен быстрого и зрелищного.
Интереснее здесь даже не сама новость, а то, что было накануне. В понедельник Кушнер в эфире Fox News описывал контакты с Тегераном как «самые конструктивные за все время». Меньше, чем через сутки, та же администрация отдает прямо противоположный приказ. Либо Кушнер не знал, что происходит в собственной команде, либо знал — и все равно вышел в эфир с оптимизмом, который через день пришлось дезавуировать. В любом случае, перед нами редкий момент, когда противоречие в интерпретации событий возникает не между Вашингтоном и Тегераном, а прямо внутри одного Овального кабинета.
Формально все это происходит на фоне другого, более скромного сюжета: 17 июня в Исламабаде был подписан меморандум о взаимопонимании между США и Ираном, дававший сторонам 60 дней на то, чтобы от прекращения огня перейти к настоящему урегулированию — ядерная программа, снятие блокады, разморозка активов. Уже в июле перемирие затрещало по швам, боевые действия ненадолго возобновлялись. К 17 августа окончательного соглашения не появилось. 17-го же числа Трамп в Truth Social сформулировал то, что называет главной целью: «Иран ни в коем случае, ни под каким видом и ни в какой форме не может иметь ядерное оружие». Деталь, которую стоит знать: этой фразой Трамп фактически поправил собственного вице-президента — несколькими днями ранее Вэнс в интервью назвал дешевую нефть целью номер один, а нераспространение — целью номер два, и Белому дому пришлось спешно наводить порядок в собственной риторике. То есть сужение цели — это не только сигнал Тегерану. Это еще и внутренняя дисциплинарная мера.
Два языка одной войны
Военная кампания создает факты. Она не создает их значения. Поэтому после того, как интенсивность боевых действий падает, начинается вторая, куда менее заметная война — за право так или иначе называть произошедшее.
Американский текст этой войны звучит примерно так: Иран понес серьезный военный ущерб, ядерная и ракетная инфраструктура ослаблены, и единственное, что теперь действительно важно — не допустить появления у Исламской республики атомной бомбы. Все остальное — смена режима, разоружение КСИР, демократизация — из формулировки цели постепенно исчезает.
Иранский текст звучит иначе, и здесь стоит процитировать не пересказ, а первоисточник. 18 августа спикер меджлиса Мохаммад-Багер Галибаф — не министр иностранных дел, а спикер парламента, и это важно — написал в X: «Американцы думают, что усиление давления на Иран позволит добиться уступок, которые вообще не были частью соглашения». А про министра финансов Скотта Бессента и главу Пентагона Пита Хегсета — куда резче: «Не ждите, что эта команда клоунов вытащит кролика из шляпы и разгребет тот бардак, который вы сами же и устроили».
Для читателя, не занимающегося Ираном профессионально, это просто хлесткая цитата. Для ираниста это два отдельных сигнала. Во-первых, то, что именно Галибаф, а не президент Пезешкиан и не МИД, выступает главным голосом в диалоге с Вашингтоном, подтверждает то, что уже давно было ясно из внутренней конфигурации власти: после гибели Хаменеи и Лариджани реальный переговорный вес сосредоточен в руках спикера парламента, а не исполнительной власти. Во-вторых, сам регистр — персональные оскорбления конкретных чиновников по именам, а не привычная для иранской дипломатической риторики безличная конструкция «враг» или «американская сторона» — это не случайность. Иранская пресса, анализируя твиттер-дуэли Галибафа и Трампа, прямо пишет, что первый использует X не для деклараций, а как инструмент «активного сдерживания» — способ одновременно говорить с американской администрацией, играть на нервах нефтяного рынка и демонстрировать внутренней аудитории полевые возможности Ирана. Это уже не дипломатия в классическом понимании, а разновидность информационной войны, которую западный наблюдатель легко примет за обычную браваду.
Стоит добавить еще одно наблюдение, которое обычно ускользает от неспециалиста: иранские СМИ вовсе не говорят одним голосом, даже когда транслируют одну и ту же линию. Консервативные и близкие к КСИР издания вроде Fars описывают Трампа как человека, попавшего в «самодельную ловушку» — вложившего слишком много в риторику победы, чтобы теперь позволить себе публично признать провал переговоров. Иранское агентство Mehr в те же дни формулирует тезис жестче и суше: у США нет хорошего варианта выхода из этой войны, а Ормуз прямо называется политико-экономическим рычагом Тегерана — то есть иранская пропаганда не столько торжествует, сколько методично разбирает по косточкам конкретную американскую дилемму. Это тональность людей, которые считают, что время работает на них, а не тех, кто оправдывается.
При этом сам Иран внутри себя также не монолитен. Пока Галибаф играет роль несгибаемого переговорщика, экс-президент Хатами — голос куда более осторожного, реформистского лагеря — публично предупреждает: если возможность, которую дает меморандум, будет упущена, страна столкнется со «странными», то есть, по сути, тяжелыми проблемами. Разница тональности между спикером парламента и бывшим президентом-реформистом — это не шум, а полезный индикатор: за фасадом единой иранской позиции идет свой внутренний спор о цене упрямства.
Кто что на самом деле выиграл
Здесь нельзя принимать ни одну из двух версий за чистую монету.
США действительно нанесли Ирану тяжелый материальный урон, и экономическое давление реально работает. Иранский режим не получил той свободы действий, которой обладал до войны: часть военной инфраструктуры разрушена, флот и ПВО ослаблены, а способность снабжать региональные прокси-силы заметно сократилась. Рассказывать историю этих месяцев как чистую победу Тегерана — значит игнорировать реальную цену, которую Иран заплатил и продолжает платить.
Лучшее тому подтверждение — событие 18–19 августа, ускользнувшее от большинства комментаторов за шумом вокруг CNN: ОАЭ приостановили торговые, коммерческие и финансовые отношения с Ираном — уже во второй раз за год (в первый раз это было в марте, отношения восстановили в конце июня). Формальный повод — обвинение Тегерана в запуске в сторону эмиратских судов двух баллистических ракет; Иран обвинения отрицает. Причина эта важна не тем, подтвердится она или нет, а тем, что показывает: способность Ирана угрожать судоходству бьет не только по американским интересам, но и по его собственным соседям и торговым каналам — ведь как раз ОАЭ долгие годы были для Тегерана главным реэкспортным окном в обход санкций.
Но и версия о безоговорочном американском успехе не выдерживает проверки цифрами. По данным аналитической компании Kpler, отслеживающей морские грузоперевозки, во вторник, 19 августа, через Ормузский пролив прошло всего шесть товарных судов — против девяти днем ранее и среднего показателя в 11 судов за последние десять дней. Трамп продолжает утверждать, что пролив открыт и находится под контролем США. Реальность говорит о другом: движение резко сокращено, и именно эта способность мешать нормализации, а не формальный «контроль над проливом», остается главным реальным рычагом Ирана.
Это тот самый рычаг, который наглядно объясняет, зачем Трампу вообще понадобилось приказывать заморозить контакты. Переход от стратегии «сокрушить быстро» к стратегии «задушить со временем» — это фактически признание: военное превосходство само по себе Ормуз не открывает и к капитуляции не приводит. А значит, версия Тегерана — «мы не сдались» — получает неожиданное косвенное подтверждение от самого Вашингтона.
Для Иерусалима эта картина двойственна, и обе грани этой двойственности стоит держать в голове одновременно. С одной стороны, стратегия «удушения» вместо новой военной эскалации в моменте означает более низкий риск быстрого возобновления большой войны у израильских границ. С другой — то узкое определение американской цели, о котором Трамп написал 17 августа, оставляет теоретическое пространство для сделки, которую Израиль сочтет недостаточной: соглашения, в рамках которого сам режим, значительная часть ракетного потенциала и региональные инструменты влияния Тегерана могут уцелеть, если формально будет закрыт только ядерный вопрос. Поэтому для Иерусалима куда важнее следить не за словом «перемирие», а за тем, как именно Вашингтон формулирует критерий своей победы — и на насколько узких условиях он готов ее объявить.
Есть и третье измерение оценки, которое легко потерять за громкими цитатами Галибафа и не менее громким молчанием Кушнера: цена, которую платит сама иранская сторона за удержание этого рычага. Закрытый или полузакрытый Ормуз бьет не только по Вашингтону. Он бьет по Китаю — крупнейшему покупателю иранской нефти в обход санкций, по азиатским страховщикам танкеров, закладывающим в тарифы военную премию, и по тем самым арабским соседям, которые теоретически могли бы выступать посредниками, а на практике все быстрее превращаются в пострадавшую сторону — как показывает история с ОАЭ. То есть главный козырь Тегерана обладает неприятным для него самого свойством: чем дольше им пользуются, тем быстрее он начинает бить по собственному владельцу, сужая для Ирана круг тех, кто готов ему помогать.
Что дальше
Формат «60 дней — и либо сделка, либо война» завершился, не сработав ни в одном из двух вариантов. Ему на смену идет не новый дедлайн, а нечто более расплывчатое и, вероятно, более долгое: экономическое удушение, локальное давление, посредники, торг вокруг трех корзин — режима судоходства в Ормузе, санкционно-экономического пакета и ядерных гарантий.
Ядерная корзина здесь особенно показательна, поскольку Трамп 17 августа сузил ее до одной фразы. Узкая цель — это одновременно и жесткая красная линия, и пространство для маневра: если Иран сможет предъявить конструкцию, которую Вашингтон сумеет продать как надежную гарантию отсутствия бомбы, у администрации уже есть, что объявить победой, даже без смены режима или разоружения КСИР.
Экономическая корзина в ближайшие недели, вероятно, будет расти быстрее двух остальных — просто потому, что она не требует ни согласия Тегерана, ни возобновления диалога. Новые санкции против теневого банкинга и закупочных сетей, о которых говорит CNN, можно вводить в одностороннем порядке, пока переговорщики формально молчат. Это удобный инструмент именно потому, что не требует объявлять о провале дипломатии — можно просто продолжать давить, называя паузу не сменой стратегии, а ее уточнением.
А вот в морской корзине у Вашингтона куда меньше рычагов одностороннего действия. Пока трафик через Ормуз остается ниже среднего, а Тегеран увязывает его нормализацию с разморозкой активов и снятием блокады, у США нет быстрого способа продемонстрировать прогресс, который можно было бы предъявить как осязаемый результат — разве что убедить в этом Оман, чья роль гаранта транзита пока остается главным техническим каналом хоть какого-то движения вперед.
Но любая будущая сделка будет работать только в том случае, если ее удастся упаковать в две разные и одновременно самодостаточные версии для двух разных аудиторий. Вашингтону нужна формула: Иран никогда не получит бомбу, Ормуз функционирует, цель достигнута. Тегерану — своя: мы не капитулировали, сохранили право на мирный атом и заставили Америку снять часть давления. На данный момент спор идет даже не о содержании будущей сделки, а о том, чья версия недавних 60 дней окажется общепринятой — Галибафа, называющего меморандум свидетельством поражения США, или Трампа, приказавшего своей команде замолчать, чтобы выиграть время.
Для Израиля в эти месяцы задача формулируется скромнее, чем «победа» или «поражение» — она формулируется как «наблюдение». Наблюдение не за перемирием, которое то ли есть, то ли нет, а за тем, кто первым сумеет превратить фактическое положение дел — сокращенный трафик в Ормузе, санкции против теневого банкинга, замороженные телефоны переговорщиков — в признанные правила игры. Именно тот, кто напишет эти правила, и объявит себя победителем войны, которая формально уже закончилась, но по существу — только начинает второй, куда менее заметный раунд.
Гершон Коган — востоковед-иранист, доктор наук, аналитик центра Бегина-Садата при университете имени Бар-Илана и постоянный колумнист «Сегодня».