К моменту, когда этот текст попадет к читателю, ситуация может снова измениться — и в этом, возможно, главная новость последних суток. Рано утром в воскресенье президент США Дональд Трамп написал в своей социальной сети Truth Social, что отменяет удары по Ирану — при условии, что стороны «быстро» договорятся; по словам Трампа, параметры сделки уже согласованы, включая немедленное и полное открытие Ормузского пролива и снятие «ядерной угрозы» со стороны Ирана. Решение он назвал совместным с Израилем.
При этом иранские государственные СМИ не подтвердили, что Тегеран вообще просил об отмене ударов или что-то изменил в своей позиции по проливу. И.о. министра обороны Ирана бригадный генерал Маджид эбн-е Реза (по данным западных СМИ, именно он занимает эту должность с начала марта, хотя Тегеран так и не опроверг сообщения о его гибели в те же дни) написал в соцсети X, что страна «не удивлена и не пассивна», то есть — остается начеку. Иными словами: одна сторона объявила о паузе, вторая промолчала — или, точнее, ответила фразой, которая звучит скорее как предупреждение, чем как согласие.
Таким образом, то, что выглядит как разрядка, вполне может через несколько дней обернуться новой военной кампанией. Общая стратегия Трампа в этом конфликте не меняется уже пять месяцев: удар — угроза — предложение сделки — и по новой. Сегодняшнее объявление — не исключение из этой схемы, а ее очередной, самый свежий виток.
Пятый месяц одной и той же схемы
Формально война между США, Израилем и Ираном идет с 28 февраля, когда США и Израиль впервые нанесли совместный удар по иранским целям. С тех пор Трамп объявлял о приостановке ударов уже несколько раз — и каждый раз все в итоге разваливалось, и боевые действия возобновлялись.
Один эпизод особенно похож на нынешний. 24 марта Трамп распорядился временно отложить удары по энергетическим объектам Ирана, сославшись на предварительные переговоры между странами, якобы проходившие в два предыдущих дня. И в тот раз иранские государственные СМИ тоже дали от ворот поворот: Тегеран заявил, что никакого прямого диалога с Вашингтоном не ведется вообще. Совпадение почти дословное: американская сторона говорит о прогрессе в переговорах, иранская — либо отрицает их существование, либо, как сейчас, ограничивается фразой о собственной боеготовности.
Позже, в начале апреля, стороны все же заключили более предметную сделку: двухнедельное перемирие в обмен на полное открытие Ормузского пролива, объявленное буквально за час до истечения ультиматума Трампа, который пригрозил, что иначе погибнет «целая цивилизация». Иранский Высший совет национальной безопасности тогда принял условия перемирия, но подчеркнул: это не означает окончания войны, и «палец остается на спусковом крючке».
Дальше — тоже по накатанной. В начале июля американские и иранские переговорщики встречались в Дохе, стороны сообщали о позитивном прогрессе. 7 июля Иран, по данным американской стороны, обстрелял три торговых судна в территориальных водах Омана возле Ормузского пролива — и хрупкое перемирие снова рухнуло, конфликт возобновился и расширился. К концу июля Вашингтон уже готовил двухнедельную кампанию бомбардировок иранских ракетных объектов, а 29 июля, после того как США перехватили иранский ракетный удар по своим силам, Трамп заявил «it’s our turn to hit them» и нанес новый удар.
Иначе говоря: перед нами не один кризис, а серия почти идентичных циклов — эскалация, ультиматум, частичная сделка, срыв, новая эскалация, — повторяющаяся с февраля с регулярностью в несколько недель. Очередное объявление о паузе — это не начало чего-то нового, а, вероятно, еще один такой цикл, просто в его начальной, самой обратимой фазе.
Показательна и лексика, которой президент США сопровождает каждый новый виток. В апреле он предупреждал, что без открытия Ормузского пролива погибнет «целая цивилизация» — и объявил перемирие буквально за час до истечения собственного ультиматума. В субботнем посте он использует похожую по регистру, хотя и другую по содержанию формулу — США остаются «заряжены и готовы выступить против Исламской Республики Иран с силой и мощью, невиданной со времен Второй мировой войны», — и в том же предложении соглашается эту готовность отложить. Схема повторяется почти буквально: максимальная угроза и немедленная ее отмена в одном высказывании. Это стоит иметь в виду как фирменный прием — не признак нерешительности, а способ одновременно давить и оставлять себе пространство для маневра.
Американская пресса тем временем уже пишет о войне как о продолжающемся конфликте «пятимесячной давности», а не как о серии разрозненных инцидентов — то есть даже в Вашингтоне происходящее давно перестали воспринимать как вспышки, поддающиеся окончательному «выключению» одним объявлением.
Почему именно сейчас — и при чем здесь Саудовская Аравия
Ключевая тезис сегодняшнего объявления снова касается Ормузского пролива, а не иранской ядерной или ракетной программы. Это не случайность. По данным СМИ, решение отложить удары было принято после того, как наследный принц Саудовской Аравии Мухаммед бин Салман публично призвал к деэскалации напряженности в регионе, а по некоторым данным — лично говорил с Трампом, выражая обеспокоенность возможными новыми атаками.
У Эр-Рияда здесь понятный и предметный интерес: закрытый пролив бьет по саудовской нефтяной экономике напрямую, и как ключевой союзник США в Заливе Саудовская Аравия имеет реальный вес во влиянии на решения Трампа — куда больший, чем абстрактные требования к иранской ядерной программе, по которым согласия не просматривается вообще. Именно поэтому пролив — единственный элемент сегодняшней «сделки», который выглядит предметно и проверяемо: либо суда пойдут через Ормуз, либо нет. Все остальное — включая формулировки о «конце ядерной угрозы» — пока не более чем декларация.
Кто на самом деле уступил
Здесь и кроется главная асимметрия сегодняшнего объявления. Трамп описывает происходящее как итог просьбы Ирана и «других ближневосточных стран» — то есть подает паузу как уступку с иранской стороны, добытую военным давлением. Тегеран эту версию не подтверждает, но и не опровергает прямо — иранская сторона просто не откликается на формулировку «мы попросили», ограничиваясь фразой о собственной боеготовности.
Это не техническая деталь, а самый важный элемент всей истории. У молчания Тегерана есть минимум три возможных объяснения.
- Первое: новая иранская верхушка действительно не может себе позволить публично выглядеть как сторона, обратившаяся с просьбой к Вашингтону, — для режима, переживающего болезненную смену власти, это вопрос не дипломатической гордости, а буквально политического выживания.
- Второе: пауза может быть чисто технической, без изменения иранской позиции по существу — ровно то, что уже происходило в марте.
- Третье: Трамп мог анонсировать желаемое как уже согласованное, чтобы зафиксировать переговорную позицию и оказать давление на Тегеран постфактум — заставить его либо публично отвергнуть уже объявленную сделку, либо молча в нее втянуться.
При этом на практике — по крайней мере на утро воскресенья — ни одна из сторон не сообщала о новых ударах. Правда, и это тоже ни о чем не говорит однозначно: в минувшие пять месяцев паузы, бывало, длились и по две недели, и меньше суток.
Стоит заметить и то, чего Исламская республика в этот раз не сказала. В отличие от апрельского эпизода, когда иранский Высший совет национальной безопасности выпустил собственное заявление о принятии условий перемирия — пусть с оговоркой про «руки на спусковом крючке», — сейчас подобного встречного заявления от высшего иранского руководства нет вовсе. Есть только реплика министра обороны в X, причем сформулированная не как согласие, а как демонстрация неуязвимости: страна не удивлена и не остается пассивной. Разница существенна: в апреле у паузы было хотя бы формальное двустороннее оформление, пусть и хрупкое. Сегодняшняя пауза оформлена пока только с одной стороны — и это именно то, что делает ее не самым обнадеживающим, а наоборот, самым неустойчивым моментом за всю неделю.
Чем занимается Иран, пока длится пауза
Вот в чем главная странность момента: пока Вашингтон объявляет паузу, Тегеран не сворачивает подготовку к сценарию, в котором эта пауза сорвется. Еще 30 июля — за три дня до сегодняшнего объявления Трампа — глава иранского МИД Аббас Аракчи провел в течение одного дня три телефонных разговора: с министром иностранных дел Кипра Константиносом Комбосом, с болгарской коллегой Велиславой Петровой-Чамовой и напрямую с британским министром иностранных дел Эдом Милибэндом. О каждом из этих звонков Иран немедленно сообщил публично — факт предупреждения фиксировался документально, а не оставался в рамках частных бесед.
Формула всех трех разговоров почти одинакова: территория, база или инфраструктура, использованная против Ирана, превращает предоставившую ее страну в участника агрессии — с соответствующими последствиями. Кипру Аракчи сказал про британскую базу Акротири. Комбос ответил обтекаемо: Кипр подтверждает приверженность уставу ООН и получил от Лондона заверения, что база против Ирана использоваться не будет — то есть сам фактически признал, что решение не в его руках. Болгарии — про размещение на авиабазе Безмер (по решению парламента от 22 июля до восьми американских самолетов-заправщиков KC-135 и до 250 военнослужащих на срок с 24 июля по 1 октября смогут там находиться; часть этой заправочной инфраструктуры прежде базировалась в аэропорту Бен-Гурион и была перенесена в Болгарию отчасти для того, чтобы снять нагрузку с израильского авиаузла). Британии — тот же принцип без обиняков и без посредников: предоставление территории для нападения на третью страну делает предоставившего агрессором, а пострадавшая сторона получает право на ответ.
Это не пустая риторика — и здесь стоит вспомнить один эпизод пятимесячной давности. В начале марта, вскоре после того как Лондон разрешил использовать британские базы для «оборонительных» ударов по иранским ракетным объектам, иранский беспилотник атаковал именно базу Акротири на Кипре. Персонал получил указание укрыться, повреждения оказались ограниченными, жертв не было — но сам факт удара по территории страны ЕС стал первым таким случаем и обнулил главный контраргумент скептиков: дескать, Иран никогда не станет бить по натовской или околонатовской инфраструктуре ради принципа. Станет — если сочтет объект законной целью и удержит ущерб ниже порога, вынуждающего к автоматическому военному ответу.
Есть и второй, менее заметный слой этой же истории. На Кипре еще в июне прошлого года — практически одновременно с израильской военной операцией против Ирана — был арестован гражданин Великобритании и Азербайджана, подозреваемый в слежке за базой Акротири и передаче информации иранскому Корпусу стражей исламской революции. Дело почти год оставалось в кипрской судебной системе, а сейчас, на фоне новой волны напряженности, британские правоохранительные органы запросили экстрадицию подозреваемого в Лондон. То есть за формулой Аракчи стоит не только угроза, но и уже работавшая, пусть и скромная, сеть сбора данных именно по этим объектам.
Вывод из всего этого простой: Тегеран, судя по всему, не верит объявленной паузе достаточно, чтобы прекратить подготовку к сценарию, в котором она сорвется. Три звонка одного дня — это элемент той же кампании, что и мартовский удар дрона: заранее обозначить, кого Иран будет считать законной целью, если новый раунд ударов все же начнется, — и, по возможности, отговорить эти страны от дальнейшего участия загодя.
А что Израиль?
В воскресном объявлении Трампа Израиль формально фигурирует как согласная сторона — Трамп прямо сказал, что решение принято совместно. Но это не значит, что Израиль защищен от риска прерывающейся паузы больше, чем Вашингтон. Иерусалим все эти пять месяцев участвовал в кампании прежде всего разведывательным сопровождением и целеуказанием, возлагая основную военную и политическую тяжесть на США, — стратегия, которая работает, пока пауза держится, и превращается в уязвимость, если Иран решает ответить широко: удар может прийти не по тому, кто формально отменял атаку, а по тому, кто, по мнению Тегерана, все это время был соучастником.
Есть здесь и практическое измерение, которое касается напрямую не только аналитиков, но и читателей. Госдепартамент США выпустил новые предупреждения для американских граждан в регионе еще в субботу — с прямым указанием быть готовыми к отмене рейсов и временному закрытию воздушного пространства. Подобные предупреждения обычно не отменяются автоматически вслед за объявлением о паузе: аппарат безопасности реагирует на риск, а не на заявления в соцсетях и сохраняет ограничения до тех пор, пока не появится ясность по существу, а не по форме.
Три сценария на ближайшие дни
Первый, наиболее оптимистичный: пауза действительно перерастает в предметную сделку вокруг Ормуза, обе стороны получают то, что могут публично назвать победой — Трамп открытие пролива, Иран прекращение ударов без формального признания капитуляции. У этого сценария есть исторический прецедент — апрельское перемирие продержалось некоторое время именно в такой конфигурации.
Второй, наиболее вероятный исходя из статистики последних пяти месяцев: пауза оказывается временной и прекращается в течение нескольких дней или недель — по образцу мартовского и июльского эпизодов, — после чего в дело идет вся инфраструктура ответа, которую Иран в эти дни готовил параллельно с дипломатией: удары по американским и израильским целям, а возможно, и по объектам союзников, круг которых очертил своими звонками Аракчи.
Третий: пауза используется Трампом тактически — как способ перегруппироваться, снять давление Конгресса и союзников, обеспокоенных расходом противоракетных боеприпасов, после чего возобновить удары на измененных условиях, уже не дожидаясь иранского ответа на ультиматум.
Вместо прогноза
Пять месяцев этой войны учат одному: любое объявление о паузе стоит читать не как новость о мире, а как новость о том, в какой фазе цикла — удар, угроза, сделка, срыв — стороны находятся сейчас. Воскресным утром Трамп объявил паузу. Тегеран промолчал. Три дня назад иранский министр обзвонил три европейские столицы, объясняя, кого он будет считать врагом, если пауза не удержится. Удержится ли она в действительности — не знает, кажется, никто, включая, возможно, и самого Трампа.
Гершон Коган — постоянный колумнист «Сегодня», востоковед-иранист, доктор наук, аналитик центра Бегина-Садата при институте имени Бар-Илана.