Меморандум подписан. Трамп, Вэнс и Галибаф поставили подписи дистанционно — каждый в своей точке мира. Текст обещают показать после официальной церемонии в пятницу. То есть победу объявили, а что именно подписали — пока государственная тайна.
Реакция предсказуема и понятна. Иран не разоружен, ядерная программа не ликвидирована — все серьезные вопросы отложены на «второй этап» переговоров. «Хизбалла» не добита. Хуситы продолжают существовать. С Ирана снимается блокада, размораживаются активы, возобновляется нефтяной экспорт. Большие деньги потекут в Тегеран и дадут режиму воздух для восстановления. При этом ракетная программа — вне повестки, прокси — вне повестки, ядерные амбиции — вне повестки. Все это «потом», на следующей стадии.
Итог войны, начатой в феврале 2026 года, в этом прочтении выглядит примерно так: воевали, разрушили, потратили — и вернулись к переговорам, только с более радикальным иранским руководством, вдохновленным собственным выживанием. Режим получит деньги, восстановится и сделает выводы: ядерное оружие — единственная настоящая гарантия. Ось сопротивления выстоит. Израиль окажется дальше от Эр-Рияда, чем был до войны. И вообще — зачем начинали? Не вышло ли это новым «соглашением Осло», только с авиаударами?
Это сильные аргументы. От них нельзя просто отмахнуться. Но, прежде чем принять этот нарратив, стоит задать один простой вопрос: что именно мы потеряли?
Старший брат не понял
Итак, что именно Израиль потерял в этой войне?
Начнем с самого громкого: Трамп позвонил Нетаниягу и потребовал прекратить удары по Ливану и начать вывод войск. Утверждается, что Нетаниягу отклонил оба требования. Трамп, по имеющимся сведениям, был потрясен и заявил, что действия израильского премьера лишены здравого смысла. Нетаниягу выслушал — и продолжил.
Вдумайтесь в эту картину. Израиль, которого принято изображать карманным союзником, послушным «старшему брату», — в разгар предельно чувствительных американо-иранских переговоров отклоняет прямые требования президента США. Нетаниягу и Кац открытым текстом говорят: остаемся в зонах безопасности без ограничения времени.
Это демонстрация того, что у Израиля есть собственная стратегическая повестка — и он ее реализует.
Кроме того, 36-я дивизия ЦАХАЛ не стоит на месте. Продолжаются наступательные действия и зачистки севернее Тибнита, обход Набатии с востока, продвижение в Мадждаль-Зун в приморском секторе. Авиаудары идут с интенсивностью более 70 целей в сутки. Ливанская армия маневрирует и пытается заполнить вакуум, местные жители возвращаются в некоторые деревни — но пока это выглядит не как «вывод израильских сил», а как классическая позиционная война с постепенным закреплением зоны безопасности.
Теперь посмотрим шире. С октября 2023 года нам рисовали картину растущей изоляции: союзники отворачиваются, международный авторитет рушится, Израиль остается один против всего мира. Что мы имеем по факту сегодня?
Ни один из ключевых союзников не откололся. Процесс нормализации с арабским миром не умер — он заморожен, но архитектура цела. Президент Сомалиленда на этой неделе открывает посольство в Иерусалиме. Отношения с Индией, с Грецией, с Кипром, с рядом африканских государств стали только плотнее. Иран после войны вынужден торговаться под блокадой — а не диктовать условия с позиции силы при нетронутой ядерной программе. «Хизбалла» на юге Ливана — не та сила, которой была в сентябре 2023-го: инфраструктура разбита, командная вертикаль как следует проредили, финансирование под вопросом.
Отдельного внимания заслуживает эпизод с выставкой Eurosatory в Париже: французы закрыли израильские павильоны фанерой. Это преподносится как свидетельство изоляции. Посол Израиля во Франции сформулировал точнее: так нечестными методами борются с конкурентами на рынке вооружений. Изоляция, при которой тебя боятся, как конкурента, — это особый вид изоляции.
Контроль над территориями медленно, но увеличивается — в Ливане, в Газе. Не потому, что кто-то это торжественно объявил, а потому что так движется линия на земле.
Так что же именно мы потеряли? Пока этот вопрос остается без убедительного ответа.
Читайте по-персидски
Еще один важный момент: английская версия иранских заявлений и персидская версия для внутренней аудитории — это два разных текста. И разница между ними красноречивее любого из них по отдельности.
Для внешнего мира агентства Mehr и IRNA выдают нейтральную дипломатическую лексику: переговоры, договоренности, взаимные обязательства. Для своих — совершенно другой регистр. Ключевое понятие здесь — аберу, сохранение лица. В персидской культурной матрице отступить без потери аберу — это не поражение. Можно заморозить программу, отложить решения, согласиться на паузу — но, если при этом сохранен образ «мы не склонились», внутри страны этого достаточно для поддержания собственного нарратива победы. Именно поэтому в официальных формулировках настойчиво подчеркивается: Иран сохраняет суверенитет над Ормузом, ядерная программа не «сдана», а «временно скорректирована», первыми за стол сели американцы.
Тем не менее, внутри самой персоязычной среды идет своя война текстов. Хардлайнеры — часть КСИР и консервативного духовенства — технически сильны: контроль над силовым блоком, ядерной программой, ресурсами. Однако реальной легитимности у них в иранском обществе почти не осталось. Молодежь, средний класс, часть бюрократии перестали их уважать давно и всерьез. Лозунги протестующих —«смерть Аракчи», «долой Галибафа» — это не просто уличный гнев. Это атака именно на аберу переговорщиков: обвинение в том, что они продали лицо страны.
Здесь самое время вспомнить еще одно понятие — тагийе. Так называется шиитская концепция, допускающая сокрытие истинных убеждений и намерений перед лицом угрозы или в стратегически невыгодной ситуации. В политическом словаре Исламской Республики принцип толкуется шире: речь идет о том, чтобы говорить разное разным аудиториям, подписывать то, что можно интерпретировать как угодно, и выжидать момента, когда обстоятельства позволят раскрыть истинную позицию без потери аберу. Подписать документ, текст которого собственное население еще не видело — тагийе в чистом виде. Именно поэтому его и не показывают: пока текст не опубликован, каждая сторона побеждает в своей версии реальности.
Что реально получает Иран прямо сейчас? На самом деле не так много, как пытаются дать понять иранские пропагандисты.
Разморозка активов и частичное снятие санкций — да, но в условиях жесткого торга. Трамп держит линию «no money upfront». Иран требует предоплату, США настаивают, что это не обсуждается. 24 миллиарда, о которых трубят иранские СМИ, пока остаются обещанием, а не реальными деньгами на счетах.
Что до «оси сопротивления» — «Хизбаллы», хуситов, шиитских групп в Ираке — то это не внешнеполитический инструмент, который можно сдать за деньги. Это экзистенциальная легитимация режима. Отказаться от нее означает ответить на вопрос: зачем тогда вообще была революция 1979 года? Другого ответа у нынешнего руководства нет. Поэтому «ось» никуда не денется — она адаптируется, перейдет в экономный режим, но останется. Это не упрямство. Это архитектура системы.
Главный зритель — Пекин
Чтобы понять, зачем Трампу вообще понадобился этот меморандум — нужно смотреть не на Тегеран, а на Пекин.
Иран был для Китая незаменимым энергетическим источником: дешевая нефть в обход санкций через сеть «призрачных танкеров», сухопутный коридор в рамках «Одного пояса — одного пути», стратегический форпост на Ближнем Востоке. Венесуэла играла аналогичную роль в Западном полушарии. США последовательно перекрыли оба канала. Теперь иранская нефть возвращается в легальное поле — но уже с прозрачностью, аудитом и западным контролем над ценообразованием. Серые схемы с огромными скидками для Пекина закрываются.
Блокада Ормуза стала для Китая экзистенциальным сигналом. Пекин панически боится «Малаккской дилеммы» — ситуации, при которой США в случае конфликта вокруг Тайваня перекрывают морские пути и останавливают китайскую промышленность без единого выстрела. Китай критически зависит от морской торговли, которую преимущественно контролирует американский флот. Иран пытался проверить: сможет ли союзник Пекина в случае чего нанести ответный экономический удар по Западу через Ормуз? Ответ получен — нет. Пролив открывается на американских условиях. Это прямой сигнал Китаю: морские пути работают по правилам Вашингтона, и ваши прокси вас не защитят.
Поэтому иранский меморандум нужно читать не как ближневосточную сделку, а как ход в глобальной партии против Китая. Насколько результативным он окажется — станет ясно не через месяц, а через несколько лет, когда проявится реальная конфигурация иранских энергопотоков и судьба китайской инфраструктуры в стране.
Ближайшие 60 дней дадут первые ориентиры. Три индикатора, за которыми стоит следить:
- вернется ли финансирование «Хизбаллы» к довоенному уровню — это покажет, насколько реально развязаны руки у Тегерана;
- пройдут ли разблокированные активы через прозрачные финансовые каналы или снова растворятся в серых схемах;
- изменится ли темп обогащения урана — именно здесь будет видно, отложена ядерная программа или лишь переименована.
Для Израиля же картина принципиально иная, и она в каком-то смысле проще. Мы воюем за Ливан — не за абстракцию, а за конкретную территорию и конкретный баланс сил. Иран считает Ливан зоной своих интересов и десятилетиями выстраивал там государство в государстве через «Хизбаллу». Израиль считает южный Ливан необходимой зоной безопасности — и сейчас методично это доказывает на земле, невзирая на давление Вашингтона.
При этом у Израиля есть союзник внутри самого Ливана, о котором редко говорят в контексте этой войны. Нешиитский Ливан — христиане, друзы, значительная часть суннитов, само ливанское правительство — не хочет жить под иранской гегемонией, осуществляемой через «Хизбаллу». И это не израильская пропаганда, а структурная реальность ливанской политики. Ливанская армия маневрирует, отходит из ключевых позиций, перекрывает дороги — но не воюет против ЦАХАЛ.
Итог: для Трампа иранский меморандум имеет смысл прежде всего в китайском контексте — и оценивать его нужно соответственно. Для Израиля ничего принципиально не потеряно — скорее можно говорить о приобретениях: зона контроля расширяется, иранские прокси ослаблены, сам Иран вынужден торговаться, а не диктовать правила. Война за Ливан продолжается, Нетаниягу сказал Трампу «нет» — и продолжил. Это не самоубийственное упрямство. Это ставка на то, что карта на земле в итоге окажется сильнее любого текста, подписанного дистанционно в чужой день рождения.
Гершон Коган — постоянный колумнист «Сегодня» востоковед-иранист, аналитик Центра стратегических исследований Бегина-Садата (BESA, Университет Бар-Илан), PhD.