В Женеве проходит новый раунд переговоров Ирана и США — возможно, последний. Внешне Иран на этом фоне выглядит противоречиво. Президент Масуд Пезешкиан на днях заявил, что видит «хорошие перспективы» и «обнадеживающие сигналы» в переговорном процессе. Но параллельно, по данным The New York Times, реальную власть в стране уже больше месяца держит Али Лариджани — секретарь Высшего совета национальной безопасности. Верховный лидер Али Хаменеи поручил ему координировать подавление недавних протестов, ядерный трек, связи с Россией, Катаром и Оманом, а также планы на случай войны или даже собственного устранения.
Это не случайная рокировка. Это системная реакция на турбулентность: наращивание вооруженных сил США в регионе, угрозы Трампа, внутренние протесты и неопределенность вокруг будущего самого верховного лидера.
Лариджани против Пезешкиана?
Али Лариджани — фигура не медийная и не харизматическая, а глубоко аппаратная. В разное время он занимал ключевые позиции в системе: от секретаря Высшего совета национальной безопасности до спикера парламента. Сегодня его имя вновь чаще звучит в контексте стратегических решений и консультаций. Формального указа о передаче полномочий нет. Но сама публичная динамика говорит о повышенной востребованности его управленческого веса.
Это не похоже на кадровую случайность. В иранской политической системе усиление той или иной фигуры почти всегда отражает баланс внутри элит. Лариджани не представляет радикальный лагерь в чистом виде, но и не ассоциируется с так называемыми «реформистами». Его ценность — в способности быть приемлемым для разных центров силы: духовенства, силовых структур, бюрократии. В период внешнего давления именно такие фигуры оказываются в фокусе.
На этом фоне реальное влияние президента Масуда Пезешкиана — куда скромнее, чем предполагает его формальный статус. Его избрание сопровождалось ожиданиями умеренности и возможной корректировки внутренней политики. Однако стратегические вопросы безопасности, ядерной программы и региональной активности традиционно находятся вне компетенции президентского аппарата. В иранской системе президент — исполнитель и администратор, но не архитектор курса. Это важно понимать, чтобы не переоценивать значение персональных изменений в правительстве.
Одновременно в экспертной среде вновь активизировались разговоры о сценариях преемственности верховной власти. Речь не о немедленной смене руководства, а о логике подготовки. В аналитике регулярно упоминаются разные фамилии — от Моджтабы Хаменеи до Хасана Хомейни. Сам факт обсуждения подобных вариантов не означает, что решение принято. Он лишь отражает понимание элит: система должна быть готова к любому развитию событий — от естественной эволюции до внешнего кризиса.
На периферии информационного поля высказываются и более громкие версии. В зарубежной прессе время от времени звучат утверждения о внутрисистемных конфликтах и даже попытках «заговоров» со стороны бывших руководителей — таких как Хасан Рухани или Мохаммад Джавад Зариф. Эти фигуры действительно представляли дипломатическое крыло режима в период ядерной сделки. Однако их влияние было связано прежде всего с внешнеполитическим треком, а не с контролем над силовыми институтами. На данный момент ни одна версия не была подтверждена официальными структурами Ирана — все они остаются лишь спекуляциями.
Но если собрать все эти элементы вместе — переговоры, усиление аппаратных фигур, ограниченное влияние президента, обсуждение сценариев будущего, слухи о конфликтах — возникает картина, в которой главным оказываются не громкие заявления, а тишина между ними. Иран не демонстрирует паники. Он не делает резких идеологических поворотов. Он действует осторожно и постепенно.
Именно эта одновременность процессов и создает ощущение стратегической паузы. Внешняя гибкость соседствует с внутренней концентрацией управления. Переговоры идут, но параллельно усиливается аппаратный контур принятия решений. Публичная политика остается сдержанной, тогда как в экспертной среде все чаще обсуждаются долгосрочные сценарии.
Это не хаос и не раздвоение курса. Это фаза подготовки — но к чему именно?
Архитектура, а не борьба
Самая большая ошибка, которую регулярно совершают за пределами Ирана, — пытаться читать Тегеран как парламентскую демократию или как восточную монархию. Ни то, ни другое здесь не подходит.
Иранская политика — это не шахматная партия между «голубями» и «ястребами». Это скорее многоуровневая система предохранителей. Здесь решения не принимаются эмоционально. Здесь их выдавливают через фильтры.
Верховный лидер — не просто глава государства. Это ось конструкции. Вокруг нее вращаются президент, парламент, силовые структуры, духовные институты. Президент может быть более мягким или более жестким, но он не меняет ось. Он работает внутри нее.
Поэтому разговоры о «победе реформаторов» или «реванше радикалов» — удобные медийные ярлыки, но слабые аналитические категории. В Иране не борются за смену режима. Борются за способ его управления.
Посмотрите на сам механизм.
- Есть выборы — но кандидатов к ним допускает Совет Экспертов.
- Есть парламент — но стратегические решения проходят через высшие религиозные инстанции.
- Есть президент — но ядерная программа, региональная политика и силовой блок находятся вне его прямого контроля.
Это не демократия и не диктатура. Это система распределенной лояльности.
В этой системе усиление Лариджани — не сигнал идеологического разворота. Это сигнал аппаратной мобилизации. Происходящее можно сравнить с деятельностью компании, которая в ожидании кризиса усиливает финансовый департамент, а не маркетинг.
Лариджани — не революционер и не романтик. Он — координатор. Его ценность не в харизме, а в умении разговаривать со всеми: с духовенством, с КСИР, с бюрократией. В моменты неопределенности такие люди выходят из тени.
Пезешкиан на этом фоне — фигура другого типа. Он символ социального дыхания. Возможности смягчить внутреннюю риторику, снизить градус напряжения в обществе. Но он не держит в руках рычаги стратегического курса. Его реформизм — это настройка интерфейса, а не перепрошивка системы.
Так что слухи о «заговорах», «переворотах» и скрытых конфликтах звучат эффектно, но плохо ложатся на институциональную реальность. В системе, где силовой и религиозный контур переплетены, внезапные дворцовые перевороты — не самый вероятный сценарий. Здесь кризисы развиваются медленно, через согласование элит, а не через ночные мятежи.
То, что мы наблюдаем сейчас, — это не борьба лагерей. Это сжатие центра. Система аккуратно подтягивает к себе рычаги управления. Когда внешняя среда становится турбулентной, режимы такого типа не либерализуются и не радикализуются. Они структурируются.
Иран не меняет курс. Он проверяет устойчивость конструкции.
И именно в этой проверке — ключ к пониманию следующего шага.
Преемственность без наследования
Есть темы, о которых в Иране не говорят вслух — но именно они определяют повестку. Вопрос преемственности власти относится к их числу.
Формально ничего не происходит. Верховный лидер исполняет свои функции. Государственная машина работает. Никаких объявлений, никаких официальных сигналов о передаче власти. И тем не менее сама интенсивность обсуждений — в экспертной среде, в кулуарной аналитике, в международных публикациях — говорит о другом: элиты думают о будущем заранее.
Это не сенсация. Это логика системы.
Совет экспертов — орган, который формально уполномочен избрать нового верховного лидера — существует как раз для того, чтобы в критический момент не возник вакуум. Вакуум в подобных режимах опаснее кризиса. Он рождает конкуренцию, а конкуренция — раскол. Поэтому подготовка начинается задолго до события.
В аналитических обсуждениях регулярно упоминаются разные линии возможной преемственности. Не в форме официальных списков — а в форме гипотез.
Первая — аппаратно-силовая. Здесь чаще всего звучит имя Моджтабы Хаменеи, сына действующего верховного лидера Ирана. У него нет формальной государственной должности, но есть связи в силовых структурах и доступ к внутреннему контуру принятия решений. При этом сам факт возможной «династийности» чувствителен для системы, которая строилась как антимонархическая. Любой подобный сценарий потребовал бы аккуратной легитимации через Совет экспертов и согласования с религиозным ядром.
Вторая линия — клерикально-символическая. В экспертной среде периодически упоминается Хасан Хомейни, внук основателя Исламской Республики. Его фамилия — мощный символический ресурс. Но символ сам по себе не равен институциональной базе. Без опоры на силовой и аппаратный контур такая кандидатура остается теоретической.
Третья линия — компромиссная. Наименее публичная, но часто наиболее реалистичная. Это сценарий, при котором элиты договариваются о фигуре, способной сохранить баланс между духовным центром, КСИР и бюрократией. Не самый яркий кандидат — но самый приемлемый для всех.
Важно понимать: разговор о возможных преемниках — это не таблоидная интрига. Это индикатор системной подготовки. Даже если реальное решение будет принято в кратчайшие сроки в момент события, его параметры будут выстраиваться годами.
На этом фоне версии о «заговорах» со стороны бывших фигур — таких как Хасан Рухани или Мохаммад Джавад Зариф — выглядят вторичным шумом. Эти политики действительно играли заметную роль в период ядерной сделки, представляя дипломатическое крыло режима. Но их влияние не распространялось на силовой каркас системы. Громкие утверждения о попытках внутрисистемных переворотов не подтверждены институционально и плохо согласуются с тем, как устроен механизм принятия решений в Иране.
Главный вывод здесь прост: преемственность в Иране — это не наследование по крови и не уличная борьба. Это процесс согласования элит. Медленный, закрытый, аппаратный.
Вот почему параллельно с переговорами и дипломатией усиливается аппаратный центр. Система не знает, какой сценарий реализуется — эскалация, стабилизация или постепенное охлаждение. Но она готовится к любому из них.
Жесткость по содержанию, гибкость по форме
Если собрать все вместе — переговоры, усиление аппаратного контура, осторожное обсуждение преемственности, ограниченную роль президента, — возникает вопрос: к чему же именно готовится Тегеран?
Ответ, скорее всего, прагматичен. Режим не знает, каким будет следующий виток внешнего давления. Возможна эскалация. Возможна военная операция. Возможен новый цикл санкций. Возможна затяжная дипломатическая пауза. В этой неопределенности система выбирает не идеологический рывок, а управленческую концентрацию.
Переговоры в этом контексте выглядят не как признак слабости, а как инструмент стабилизации. Любой режим, входящий в фазу потенциальной внутренней перестройки, заинтересован в снижении внешних рисков. Война — особенно масштабная — усложняет транзит власти. Она усиливает роль силового блока, сокращает пространство для маневра и делает компромисс внутри элит более трудным.
Именно поэтому жесткость по содержанию может сочетаться с гибкостью по форме. Иран вряд ли откажется от стратегических элементов своей политики — ядерной программы как инструмента сдерживания, регионального присутствия через прокси, идеологического каркаса. Но он может менять тон, скорость, формат переговоров, риторику. Это не разворот, а регулировка давления.
Для Израиля в этом — важный нюанс. Персонализация анализа — ставка на «умеренных» или ожидание «смены курса» через выборы — плохо работает в иранском контексте. Система прочнее отдельных фигур. Президент может звучать мягче, аппаратная фигура — выглядеть жестче, но стратегическая ось остается на месте.
Более того, переходные фазы всегда увеличивают непредсказуемость. Когда центр принятия решений сжимается, а элиты согласовывают будущий баланс, внешние сигналы могут стать противоречивыми. Сдержанность может соседствовать с демонстрацией силы. Переговоры — с ракетными испытаниями. Дипломатия — с жесткой риторикой.
Это не раздвоение. Это управление рисками.
Если режим продолжит аппаратную консолидацию, внешняя политика, вероятно, сохранит прежнюю стратегическую линию при тактической гибкости. Если же внешнее давление резко усилится, ключевую роль будет играть силовой контур — и тогда окно для дипломатии сузится.
В обоих случаях ставка Ирана — на выживание конструкции.
Тегеран не реформирует систему и не демонтирует ее. Он укрепляет стыки. Проверяет опоры. Перераспределяет вес. И в этом — главный смысл происходящего.
Иран сегодня не меняется. Он страхует будущее.
Автор — постоянный колумнист «Сегодня», востоковед, иранист, доктор наук, ведущий телеграм-канала «Об Иране из Израиля» Гершон Коган.