Огромная площадь Мосалла в Тегеране тонет в черном. Тысячи людей стоят плечом к плечу — кто-то плачет, кто-то скандирует, над головами колышется лес красных флагов, каждый — как обещание не забыть и не простить. «Смерть Америке!», «Смерть Израилю!», «Смерть Трампу!» — рев толпы прокатывается волнами, синхронно, как будто номер отрепетирован заранее, хотя, конечно же, никто его не репетировал.
Все, кроме одного
У гроба — трое сыновей Хаменеи: Мостафа, Мейсам и Масуд — в клетчатой куфии, символе воинственной солидарности с палестинцами, наброшенной поверх траурного облачения так, будто это не платок, а знамя.
Рядом — иностранные делегации, добрая сотня стран. Глава Совета безопасности Дмитрий Медведев от России. Премьер Пакистана. Президенты Армении и Грузии. Дипломатический конвейер, выстроившийся отдать долг человеку, которого уже нет.
А где же четвертый сын? Тот самый, которого назвали новым верховным лидером Ирана еще в марте? Моджтабы Хаменеи здесь нет. Ни на площади Мосалла, ни на одном из последующих этапов церемонии. Его нет — а вместе с этим отсутствием в воздухе повисает вопрос, который никто вслух не задает.
Церемония, которую видел весь мир, — только начало. Траур растягивается на пять дней и охватывает несколько стран: Кум, где сосредоточена духовная власть шиитского Ирана, затем — иракские Кербела и Наджаф, символическое сердце шиизма за пределами Ирана, и, наконец, Мешхед, родной город Хаменеи; именно здесь 9 июля тело упокоится рядом с гробницей имама Резы. Несколько суток, четыре точки на карте, один гроб, который каждый день пересекает очередную границу — государственную или символическую.
Про шиитскую культуру необходимо понимать одну вещь, без которой вся эта церемония читается неверно: для шиитов театрализованный, нарочито избыточный траур — это не искажение скорби, а ее высшая форма. В его основе — Ашура, десятый день месяца Мухаррам, день гибели имама Хусейна, внука Пророка, в битве при Кербеле в 680 году. Каждый год в этот день миллионы шиитов по всему миру не просто вспоминают эту смерть — они ее буквально переживают заново переживают: ходят в трауре, бьют себя в грудь, где-то даже до сих пор практикуется самобичевание цепями и клинками до крови, — это называется матам. Боль как форма памяти.
Параллельно с этим существует и другая, более «постановочная» традиция — та'зийе, шиитская мистерия, разыгрывающая события Кербелы как полноценный театр: с ролями, костюмами, декорациями, плачем зрителей, который считается частью самого спектакля, а не сбоем в нем. Иранцы столетиями оттачивали культурную технологию превращения трагедии в зрелище, а зрелища — в политическое послание: «мы помним несправедливость, мы все еще скорбим, и мы все еще требуем возмездия».
Именно в эту традицию Тегеран и вписывает похороны Хаменеи — и, судя по всему, вписывает намеренно. Совпадение церемонии с месяцем Мухаррам слишком удобно, чтобы быть случайным: режим накладывает светский государственный траур на сакральный религиозный календарь и в результате получает не просто прощание с политическим лидером, а нечто, прочитываемое каждым верующим шиитом на уровне глубинного культурного кода — как продолжение истории о несправедливо убитом и о долге отомстить. Красные флаги над Мосаллой — это, в сущности, та же символика, что и кровь на матаме: знак незакрытого счета.
Но здесь наконец стоит остановиться и задать вопрос, который напрашивается сам собой, еще до всякого анализа. Али Хаменеи был ликвидирован 28 февраля 2026 года, в первые минуты израильско-американской операции. С того дня прошло больше четырех месяцев. Не неделя, не месяц — четыре месяца. Страна, которая умеет мобилизовывать миллионы за считаные часы, которая ежегодно выводит на улицы толпы в дни религиозных траурных шествий, вдруг не спешит прощаться с собственным духовным и политическим лидером. Почему?
Четыре месяца тишины
Первая и самая очевидная версия — война. В дни гибели Хаменеи израильско-американская операция находилась в самом разгаре, удары нанонсились по военной и ядерной инфраструктуре практически ежедневно. Собрать миллионы людей на открытой площади под этим небом — самоубийство. Прощание, поначалу назначенное на 4 марта, откладывали именно поэтому: массовая церемония в зоне активных боевых действий — это не траур, а мишень.
Вторая версия — логистика и страх перед давкой. Иранские власти прекрасно помнят, чем оборачивается плохо организованное массовое мероприятие в этой стране, и явно готовились к беспрецедентному наплыву желающих проститься. Церемонию такого масштаба — с переброской тела через четыре точки в двух странах — за неделю не спланируешь.
Но обе эти версии объясняют разве что первые недели задержки. Они не объясняют, почему прощание продолжают месяц за месяцем откладывать уже после того, как боевые действия прекратились. Именно здесь начинается самое интересное.
Третья версия — ждали не просто затишья, а возможности поставить спектакль нужного масштаба. Смотреть на это стоит глазами режиссера, а не стратега: Тегерану была нужна не сила — какая уж тут сила, если сами боятся вражеского удара, — а массовка. Настоящая, полнометражная, с делегациями из ста стран, включая Россию, Пакистан, Армению, Грузию. Без затишья после войны такую массовку было просто не собрать физически: никто не привозит президента соседней страны на площадь, по которой в любой момент может прилететь.
Тут поневоле вспоминаешь Бондарчука с его «Войной и миром» — тысячи статистов, массовые сцены Бородина, снятые оператором с крана ради одного грандиозного кадра. На Западе тем же занимался Сесил Б. Демилль — постановщик, для которого сто иностранных гостей на площади были бы не риском, а рядовой статьей бюджета. У Тегерана вышло примерно то же самое: церемония, где присутствие иностранных лидеров работает не только как физический щит — бить по площади с делегациями из десятков стран значит развязать конфликт разом со всеми ними, — но прежде всего как декорация. Массовка нужна не для того, чтобы кого-то напугать, а для того, чтобы камера показала миру ровно то, что нужно показать: нас по-прежнему признают, с нами по-прежнему считаются, режим не рухнул и не изолирован. Четыре месяца тишины были не паузой перед боем — они были временем, которое ушло на то, чтобы собрать актеров и дождаться момента, когда площадку наконец можно безопасно осветить софитами.
Хаос против хореографии
3 июня 1989 года умирает аятолла Рухолла Хомейни — основатель Исламской Республики, для миллионов иранцев не просто политик, а живой символ революции. Прощание превращается в стихию: по разным оценкам, проститься приходят от 10 до 17 миллионов человек, и это на тот момент самые многолюдные похороны в истории человечества по версии Книги рекордов Гиннесса. Толпа рвется прикоснуться к савану, оцепление не выдерживает — тело в какой-то момент буквально выпадает из хлипкого деревянного гроба, саван рвется, обезумевшие люди набрасываются, стремясь притронуться к покойному. В давке погибает как минимум восемь человек, по другим подсчетам — больше десяти, число раненых называют в диапазоне от сотен до 11 000. Гроб приходится в буквальном смысле спрятать в металлический контейнер и под покровом ночи, через пять часов после первой неудачной попытки, все же довезти до могилы.
Спустя 37 лет Тегеран хоронит уже второго рахбара — и это похоже на съемки совсем другого фильма. Вокруг гроба Хаменеи выставлены массивные бетонные заграждения. Силовики физически рассекают людской поток на управляемые ручейки, при переполнении улицу на время останавливают и просят толпу отойти. Иностранные журналисты, ожидавшие повторения давки, с удивлением фиксируют: несмотря на то, что людей все прибывает и прибывает, каждому паломнику каким-то образом находится место во внутреннем дворе мечети. Организаторы, судя по всему, помнят оба прошлых урока — и 1989 год, и давку 2020-го на похоронах генерала Сулеймани, которая унесла еще несколько десятков жизней, — и на этот раз делают почти все возможное, чтобы жертв избежать.
Разница между этими двумя похоронами — это разница между импровизацией и тщательно срежиссированной постановкой. В 1989-м искренняя, неконтролируемая стихия сама стала историей: толпа была настоящим действующим лицом, а не декорацией, и государство эту стихию не срежиссировало, а лишь пыталось за ней прибрать. В 2026-м массовость — это уже не побочный эффект искренней скорби, а тщательно спроектированный и управляемый ресурс: нужное количество людей, нужное количество иностранных гостей, нужное количество бетонных ограждений между ними. По сути — тот же ритуал, но снятый другим режиссером, с другим бюджетом на охрану и совершенно другим пониманием того, чем толпа должна служить государству: не выражением неконтролируемой любви к покойному, а управляемой декорацией для картинки, которую увидит мир.
И в этой же самой хронике — маленькая деталь, которая рифмуется с главным сюжетом всей статьи: официально, как и на похоронах 1989-го, отсутствие члена семьи объясняется соображениями безопасности. Только в этот раз речь не о рядовом родственнике, а о самом преемнике — Моджтабе Хаменеи. И вот к этой фигуре — точнее, к ее отсутствию — пора обратиться отдельно.
Незаменимый невидимка
Пока весь мир смотрит на гроб Али Хаменеи, самый интересный персонаж этой истории — тот, кого на экране просто нет. Моджтаба Хаменеи, объявленный новым верховным лидером еще 8 марта, не появляется ни на одном этапе многодневной церемонии — ни в Мосалле, ни в кортеже, ни на молитве. Гроб отца в Ирак сопровождают президент Масуд Пезешкиан, спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф и один из братьев — Мустафа. Моджтабы среди них нет.
И вот деталь, которая бьет по официальной версии сильнее любого разведывательного вброса: 2 июля, за два дня до начала главной церемонии, в Тегеране хоронят Захру Хаддад Адель — жену Моджтабы, погибшую в том же ударе, что унес жизнь его отца. Это несопоставимо более скромное, менее заметное для международных камер мероприятие — казалось бы, идеальный случай, чтобы вдовец простился с супругой без риска стать мишенью для чужих объективов. Моджтаба не приходит и туда.
Официальная версия, которую теперь уже прямо озвучивают в Тегеране, — соображения безопасности: якобы новому рахбару нельзя рисковать, появляясь там, где его может вычислить чужая разведка. Но эта логика начинает трещать при сопоставлении с тем, что мы уже разобрали в предыдущем разделе. Если сто иностранных делегаций на похоронах отца уже работают как достаточный дипломатический щит от удара — а именно так Тегеран, судя по всему, и рассуждал, планируя церемонию, — то этот же щит защитил бы и сына. А уж на скромных похоронах собственной жены, куда объективы международных агентств смотрели заведомо меньше, риск для Моджтабы был еще ниже. И тем не менее, его нет нигде.
Более правдоподобное объяснение — дело не в тактике безопасности, а в физическом состоянии. По данным Reuters со ссылкой на людей из его окружения, у Моджтабы серьезно повреждено лицо и травмирована как минимум одна нога. Британская разведсводка, о которой писала The Times, в апреле сообщала, что он находится без сознания и неспособен участвовать в принятии решений. Иранский Минздрав это отрицает — там утверждают, что ампутаций не было, травмы не тяжелые, а пациента выписали уже на следующий день. Но одно только сравнение этих двух картин — «легко пострадал и был выписан на следующий день» против «не появляется публично уже четыре месяца, включая похороны собственной жены» — работает не в пользу официальной версии.
Есть и третья, куда более мрачная версия — что он погиб в том же ударе, что и отец. Прямых подтверждений этому нет ни в одном серьезном источнике, но чем дольше длится молчание, тем больше пространства эта версия себе отвоевывает просто по умолчанию, за неимением доствореных опровержений.
Так или иначе, невидимый рахбар — это уже само по себе политическая проблема для режима, который как раз сейчас, на похоронах предшественника, пытается визуально продемонстрировать преемственность власти. Портреты Хаменеи-отца рядом с Моджтабой развешаны по улицам Тегерана в изобилии. Живого Моджтабы на этих улицах нет.
Что дальше
Смотреть на запланированные на 11 июля в Пакистане переговоры стоит именно через призму того, что мы только что видели на похоронах.
Во-первых, состав иранской делегации на переговорах, по данным нескольких источников, будет определен только после завершения церемоний прощания — то есть Тегеран сознательно тянет с этим решением до последнего часа. Это само по себе показатель: решение, кто будет говорить от имени Ирана с Вашингтоном, до сих пор не принято окончательно, а значит, и вопрос «кто сейчас реально управляет страной» на момент переговоров еще не закрыт — та же неопределенность, что и вокруг фигуры Моджтабы.
Во-вторых, буквально накануне переговоров, 7 июля, министр иностранных дел Аббас Аракчи публично заявил, что финальное соглашение невозможно, пока сохраняются угрозы, — сослался на 13-й пункт меморандума и потребовал от США выполнения обязательств. Это заявление прозвучало сразу после того, как страна несколько дней подряд хоронила рахбара под лозунги «Смерть Америке!» и обещания мести. Риторика с площади Мосалла и риторика МИД — это один и тот же голос, не два разных.
Отсюда прогноз: 11 июля не стоит ждать прорыва. Массовый, срежиссированный траур последней недели был инструментом внутренней мобилизации и демонстрации несломленности — а с таким свежим грузом уличных клятв отомстить любая заметная уступка Вашингтону на следующий день выглядела бы предательством собственной постановки. Иранской делегации психологически и политически проще держаться жесткой линии, чем идти на видимые компромиссы сразу после того, как страна ритуально поклялась не забыть и не простить.
Скорее всего, 11 июля нас ждет еще один раунд процедурного торга вокруг санкций и активов, без прорыва по ядерному досье. Прогресс вряд ли возможен, пока не наступит ясность как минимум по основному вопросу: кто же в Тегеране в конечном итоге уполномочен подписывать судьбоносные договоренности.
Гершон Коган — постоянный колумнист «Сегодня», востоковед-иранист, аналитик Центра стратегических исследований Бегина-Садата (BESA, Университет Бар-Илан), PhD.