Представьте себе: Москва, вечер, Большой театр сияет огнями, в зале — шорох дорогих тканей, аромат французских духов и легкий гул светских разговоров. На сцене — «Лебединое озеро»: белоснежные пачки, идеальные арабески, принц Зигфрид в отчаянии, Одетта в трагическом полете. В первом ряду партера, в самом центре, сидит сейед Али Хаменеи. Черная чалма, строгая мантия аба, руки сложены на коленях — и полный когнитивный диссонанс. Пока лебеди порхают под Чайковского, рахбар, привыкший к гимнам революции и пятничным проповедям в Тегеране, задумчиво наблюдает за балетным волшебством. В антракте он пойдет в фойе за бокалом шампанского и попробует запретного на родине напитка...
Жесткая ирония, конечно: даже в самом безумном сне Али Хаменеи не окажется в Москве.
И все же 5 января 2026 года британская The Times вышла с материалом, в котором анонимные источники в западной разведке утверждают: у Хаменеи есть «план Б». Если протесты в Иране окончательно выйдут из-под контроля, он вместе с ближайшим окружением и семьей — около 20 человек, включая сына Моджтабу, — может быть эвакуирован именно в Москву.
Сенсация? Безусловно. Правда? Почти наверняка нет. Ни одно другое серьезное СМИ эту информацию не подтвердило. Иран и Россия промолчали. Но слух возник не на пустом месте: он появился на фоне двух громких прецедентов — бегства президента Сирии Башара Асада в Москву в декабре 2024-го и недавнего захвата лидера Венесуэлы Николаса Мадуро американцами. В западном воображении финалы авторитарных лидеров теперь выглядят примерно так: либо Москва как последний приют, либо прямой захват силами США.
Вопрос не в том, есть ли у Хаменеи билет в один конец до Внуково. Вопрос в том, почему для одних лидеров такой финал выглядит хотя бы отчасти правдоподобным, а для рахбара Исламской Республики он равносилен полному символическому самоуничтожению всей системы, которую Хаменеи возглавляет почти 37 лет.
Откуда взялся слух и почему он выглядит правдоподобно
Британская The Times 5 января 2026 года, ссылаясь на анонимный источник в западной разведке, сообщила, что у рахбара есть «план Б»: в случае, если протесты выйдут из-под контроля и силовые структуры начнут дезертировать или отказываться выполнять приказы, Хаменеи с ближайшим кругом — в том числе сыном Моджтабой, считающимся возможным преемником, — может быть эвакуирован в Россию. Источник отметил: решение моделируется по образцу бегства Башара Асада в Москву в декабре 2024 года.
Поданная как предполагаемая разведывательная утечка, именно сейчас эта публикация говорит скорее о нервозности в западных разведывательных кругах, чем о реальном плане эвакуации.
Москва давно стала в западном политическом воображении «универсальным убежищем» для авторитарных лидеров, потерявших власть. Президент Украины Виктор Янукович в 2014 году бежал в Россию после Майдана. Башар Асад в декабре 2024-го, когда повстанцы вошли в Дамаск, был оперативно вывезен в Москву с семьей. А свежий случай с Николасом Мадуро в январе 2026 года — когда американские силы захватили его в Каракасе по обвинению в «наркотерроризме» — показал, что даже наличие «плана бегства» в союзную страну не всегда спасает. Эти примеры создали шаблон: если режим рушится, лидер либо попадает в руки Запада (как Мадуро), либо ищет приют в России.
Правдоподобие такого сценария поверхностное. Оно работает для персоналистских или секулярных автократий вроде Венесуэлы или Сирии, где лидер — прежде всего политик, держащий власть силой и ресурсами. Для Исламской Республики, построенной вокруг сакральной фигуры рахбара, такая логика неприменима.
Почему Хаменеи — не Мадуро и не Асад
На первый взгляд и Асад, и Мадуро, и Хаменеи — авторитарные лидеры, теряющие контроль в условиях массовых протестов, экономического коллапса и внешнего давления. Но при ближайшем рассмотрении различия фундаментальны.
Николас Мадуро — классический пример персоналистской автократии латиноамериканского типа. Его власть держалась на трех столпах: личной лояльности армии и силовых структур, контроле над нефтяными доходами и внешней поддержке (в первую очередь России и Кубы). Когда в январе 2026 года американские силы провели операцию по его захвату, это стало финалом именно его персонального правления. Идеология «боливарианского социализма XXI века» была важна, но вторична: она служила оправданием власти одного человека и его круга. Сам Мадуро мог теоретически планировать бегство (в Москву или Гавану), потому что его личное выживание было залогом функционирования системы — это она держалась на нем, а не он на некой сакральной конструкции.
Асад — другой тип: секулярный наследственный диктатор баасистского режима. Его власть опиралась на армию, спецслужбы, алавитскую общину и внешних союзников (Россия, Иран). Когда в декабре 2024 года повстанцы вошли в Дамаск, Асад с семьей был оперативно вывезен в Москву. Это был тактический ход по спасению жизни и остатков активов, но не идеологический крах. Баасизм — светская националистическая доктрина, не требующая физического присутствия лидера внутри страны для сохранения легитимности. Режим пал, но не потому, что Асад уехал, — он уехал, потому что режим уже пал.
Али Хаменеи — это третья категория. Он не просто глава государства и даже не просто политик. Он — Верховный лидер, носитель вилаят-е факих (власти правоведа). Согласно Конституции Исламской Республики (преамбула и статья 5), в период отсутствия Двенадцатого Имама Махди (аналог мессии в шиитской традиции) управление уммой возложено на справедливого и сведущего факиха. Махди остается метафизическим источником легитимности, но реальная власть принадлежит рахбару как его временному попечителю.
В сценарии бегства Хаменеи теряет не только безопасность, но и символический статус — центр, вокруг которого построена вся конструкция.
Почему Москва — худший из всех возможных вариантов
В шиитской политической теологии, легшей в основу Исламской Республики, власть и жертва неразделимы. Центральная фигура здесь — сокрытый Двенадцатый Имам Махди, метафизический источник всякой легитимности.
Классический шиитский нарратив — трагедия Имама Хусейна, внука пророка Мухаммада, зверски убитого политическими конкурентами в Кербеле, — учит: законный лидер стоит с уммой до конца, даже ценой жизни, но не бежит и не сдается. Бегство за границу для рахбара равносильно публичному признанию: «Я не способен исполнять божественный мандат здесь и сейчас».
Даже если допустить чисто гипотетический сценарий, в котором Али Хаменеи решился бы на эвакуацию, Москва оказалась бы для него худшим из всех мыслимых вариантов. Причина не только в практических рисках, но и в полной символической несовместимости.
Россия для Тегерана — важный геополитический союзник. Она поставляет оружие, блокирует резолюции в Совете Безопасности ООН, помогает обходить санкции и координирует действия на Ближнем Востоке. Но это союзничество строго прагматичное. В Иране сакральное пространство четко определено: это святыни Кума и Мешхеда, центр шиитского богословия в Наджафе (хоть он и находится на территории Ирака, но остается ориентиром), тегеранские мечети и трибуны пятничной молитвы. Именно там рахбар черпает легитимность, проводит встречи с духовенством и обращается к народу.
Переезд рахбара в Россию превратил бы всю «ось сопротивления» Западу в цепочку «спасенных Москвой»: Асад уже там, и вот рядом появляется Хаменеи. Вместо образа непобедимого стража революции получился бы образ лидера, ищущего последний приют у северного союзника, который сам находится под санкциями и ведет тяжелую войну.
Что вместо бегства?
В условиях текущих протестов, начавшихся в конце декабря 2025 года и продолжающихся уже более недели, режим Исламской Республики демонстрирует знакомый набор тактик: сочетание ограниченного диалога с неизбежным усилением репрессий.
Режим неоднократно доказывал готовность жертвовать экономикой, развитием регионов и международной репутацией, но не центром власти в Тегеране и не фигурой рахбара. Санкции, инфляция, изоляция — все это Иран переживал десятилетиями. Протесты 2022 года, 2019-го и 2009-го подавлялись жестко, несмотря на жертвы и осуждение Запада. Нынешняя волна не исключение: режим предпочтет кровь и временный хаос сохранению сакрального центра.
Но что, если подавление не сработает и протесты приведут к реальному поражению — захвату Тегерана, дезертирству силовиков или внешнему вмешательству? Здесь бегство становится не просто маловероятным, а контрпродуктивным даже в финальном сценарии. В шиитской традиции культ шахидов (мучеников) — мощный источник моральной силы. Трагедия Имама Хусейна в Кербеле 680 года стала основой шиитской идентичности: поражение превратилось в вечную победу правоты, жертва — в символ сопротивления тирании. Для Хаменеи трагическая гибель на своей земле — в глазах лоялистов, КСИР и части уммы — стала бы апофеозом: «Святой мученик Али», стоявший до конца, источник надежды на будущее возрождение идеи вилаят-е факих.
Спасенный же рахбар в эмиграции — это крах не только личной власти, но и всей концепции политического ислама в интерпретации аятолл. Живущий в Москве или другом убежище, он превратился бы в символ капитуляции, потерявший связь с уммой и моральное право на лидерство.
Зачем нужны такие вбросы
Слухи о возможном бегстве Хаменеи в Москву выполняют несколько четких функций в информационной и психологической войне, направленной на подрыв устойчивости режима.
- Первая и главная цель — разрушение сакрального ореола вокруг фигуры рахбара. В теократической системе Али Хаменеи — не просто политик, а символ незыблемости исламской революции и вилаят-е факих. Само публичное обсуждение сценария, при котором он может уехать, вводит в массовое сознание мысль, раньше считавшуюся немыслимой: верховный лидер способен дрогнуть, просчитать личное спасение и покинуть умму. Даже если никто не верит в реальность такого плана буквально, сама идея работает как трещина в монолите. Образ «рахбара, стоящего до конца», начинает размываться.
- Вторая цель — сигнал элитам и силовому аппарату. Для КСИР, ополчения «Басидж», высшего духовенства и бюрократии такие вбросы несут скрытый, но токсичный посыл: «А если центр действительно уйдет — что останется вам?» Это заставляет ключевых игроков задуматься о личных сценариях выживания задолго до реального кризиса. Сомнение в незыблемости верха опаснее прямых призывов к мятежу: оно размывает принцип «стоим до конца, потому что рахбар стоит».
- Третья функция — психологическая поддержка протестующих. На улице люди держатся не только численностью и гневом, но и верой в то, что режим не всесилен. Слухи о «плане B» создают ощущение трещин наверху: если даже западная разведка обсуждает эвакуацию лидера, значит, наверху нервничают и просчитывают худшие варианты. Это моральный бустер, который помогает удерживать мобилизацию, особенно когда репрессии усиливаются.
При всем сочувствии к протестующим и солидарности с их требованиями свободы и достойной жизни, нужно сохранять холодный реализм. История авторитарных режимов — от СССР и Восточной Европы до арабской весны — показывает: массовый протест сам по себе почти никогда не приводит к смене власти, если не сопровождается расколом внутри элит и силового аппарата. Иран здесь не исключение. Улица может парализовать экономику, подорвать легитимность и создать моральное давление, но она не контролирует оружие, бюджеты, вертикаль приказов и институты подавления.
КСИР — не просто армия, а экономический и политический конгломерат с огромными активами и привилегиями. Лояльность его командиров основана не на одном страхе, а на расчете: пока центр гарантирует безопасность и доходы, они будут стоять. Переход на сторону протестующих (или хотя бы нейтралитет) возможен только при длительном ощущении нестабильности, когда элиты начнут бояться остаться «последними, кто не понял момент», и когда появятся гарантии неприкосновенности в новой системе.
Пока этого нет — протест остается мощным давлением, но не альтернативой власти. Вбросы вроде «московского плана» работают именно на создание таких условий: они без единого выстрела сеют сомнение в монолитности верха.
Заключение: пределы системы
Али Хаменеи не полетит в Москву не потому, что у него нет «плана Б» или что Кремль отказал бы в убежище, — а потому, что не может. В шиитской теократии лидер либо стоит с уммой до конца, разделяя ее судьбу, либо теряет всякое моральное право на руководство.
Такие вбросы, как публикация The Times, важны не в качестве достоверной информации (они почти наверняка не отражают реальности), а как симптом глубинных сдвигов. Страх, десятилетиями навязываемый режимом, начал менять сторону: теперь нервничают не только на улицах, но и в западных разведках, среди иранских элит и даже в самом Тегеране. Обсуждение «московского плана» сигнализирует, что сценарии «жизни после Хаменеи» — уже не табу.
Исламская Республика доказала: она может жить без стабильной экономики, без народной любви, без международного признания и даже под жесткими санкциями. Но она не может жить без сакрального центра в лице рахбара внутри страны. Именно поэтому режим будет держаться за него до конца — жертвуя регионами, ресурсами и жизнями, но не фигурой лидера.
При всем сочувствии протестующим, смена власти в Иране возможна не столько через улицу, сколько через раскол элит и силовиков. История показывает: режимы падают, когда верхушка перестает быть монолитной. Пока этого нет, слухи о бегстве — лишь инструмент, подтачивающий фундамент.
И все же, если мы всерьез допускаем, что аятолла Али Хаменеи способен бросить умму и улететь в Москву, спасая лишь себя и семью, то почему бы не пойти дальше? Тогда он вполне мог бы в антракте «Лебединого озера» отхлебнуть шампанского, закусить икоркой и даже заглянуть на Патрики — потусить с гламурными девицами… Политический стеб — это, конечно, забавно. Но для серьезного анализа лучше оставаться в реальности: рахбар, чья власть построена на сакральности и жертве, не уедет. Потому что не может — ни символически, ни теологически, ни политически.