Мюнхен в феврале — город костюмов, протоколов и стратегических формулировок. В эти дни там обсуждают безопасность мира — в залах, под светом камер, тщательно выверяя каждое слово. Но в этот раз параллельно с конференцией по безопасности произошла другая сцена — уличная, шумная, человеческая. И по масштабу она оказалась неожиданной.
Мюнхен показал силу
14 февраля 2026 года, одновременно с Мюнхенской конференцией по безопасности, на площади Терезиенвизе собрались около 200 000 человек. Среди них были иранцы не только из Германии, но и из других стран ЕС: транснациональная мобилизация, редкая для диаспоры. Над толпой развернули гигантский флаг со львом и солнцем — символ Ирана до исламской революции 1979 года, эмблему «Ирана без аятолл». Многие из участников — сторонники Резы Пехлеви, сына свергнутого шаха, который выступил с призывом к международной поддержке. Присутствовали и израильские флаги —устойчивая практика на подобных митингах, подчеркивающая разрыв с тегеранской антиизраильской риторикой. Это не случайность: оппозиция демонстрирует, что видит в Израиле не «врага», а потенциального партнера в постреволюционном мире.
Необычным было сочетание: масштаб, география и синхронизация с элитной глобальной площадкой. Акция прошла в тени конференц-залов, где обсуждали иранскую проблему, — и тем самым вошла с ней в диалог. Тональность — не религиозная мобилизация, а заявка на историко-государственную субъектность: деконфессионализация идентичности, возврат к Ирану как цивилизации, а не теократии.
Иранская диаспора давно действует открыто и автономно, не укладываясь в модель «грантовой оппозиции». Ее дискурс жестче либерального европейского и независим от западных повесток. Но именно Мюнхен стал моментом, когда диаспора перешла от уличных лозунгов к политическому сигналу. От эмоций — к субъектности. Это наблюдение не значит, что завтра эти люди придут к власти. Но режим, установившийся в 1979 году, теперь сталкивается с новой формой вызова — организованной, символически выстроенной и менее фрагментированной.
Энергия оппозиции
Масштаб Мюнхена — индикатор энергии. Но энергия — это еще не государство. Иранская диаспора в Европе — образованная, интегрированная среда: люди, привыкшие к демократическим институтам и сменяемости власти. Ими движет не романтика, а поиск альтернативы.
Однако структура оппозиции фрагментирована. Чтобы понять это, стоит разобраться в поколениях эмиграции.
- Первое поколение — эмиграция 1979–1980 годов, бывшие чиновники и военные шахского периода. Их политическая роль связана с символической легитимностью и монархистскими идеями.
- Второе поколение — политические беженцы 1999 и 2009 годов, участники студенческих протестов и «Зеленого движения». Они фокусируются на реформах и поддерживают связь с внутренними протестами в Иране.
- Третье поколение — экономическая эмиграция 2012–2023 годов: технократы, IT-специалисты и средний класс, покинувший страну из-за санкций и стагнации. Их роль подчеркивает экономический прагматизм и интеграцию в европейское общество.
Эти группы исторически конфликтовали: монархисты и сторонники республики, светские и религиозные. Мюнхен показал редкую синхронизацию, но не институционализацию. Нет плана транзита: кто контролирует армию? Кто управляет ядерной программой в Натанзе и Фордо? Кто формирует временное правительство?
Внутри Ирана оппозиция подавлена, снаружи — свободна, но без рычагов. Диаспора формирует нарратив, но режим монополизирует инструменты. Протесты внутри страны масштабны — репрессии, забастовки, — но верификация сложна. Уличное давление необходимо, но недостаточно без раскола элит. Диаспора ускоряет делегитимацию, но редко становится инструментом смены власти. Мюнхен — сигнал альтернативы, но перелом требует внутренней эрозии, раскола в силовом ядре и международной поддержки.
Перспективы режима и глобальная конфигурация
Пока в Мюнхене иранская диаспора демонстрировала впечатляющую консолидацию, в Женеве 17 февраля 2026 года подошел к концу второй раунд непрямых переговоров между США и Ираном. Делегации обеих сторон покинули резиденцию посла Омана, не добившись заметного прорыва: Тегеран настаивает на ограничении обсуждений исключительно ядерной программой, в то время как Вашингтон требует включить в повестку ракетную программу Ирана и его поддержку региональных прокси-групп. Тем не менее, сам факт продолжения диалога — с формулировкой «продолжим через две недели» — имеет ключевое значение: он подчеркивает, что нынешний режим в Тегеране все еще признается международным сообществом в качестве полноправного субъекта, а не изгоя.
Это обстоятельство серьезно влияет на дипломатический контекст ситуации. Переговоры проходили при оманском посредничестве и включали таких ключевых фигур с американской стороны, как Джаред Кушнер и Стив Уиткофф. Основной акцент делался на технических аспектах: обмен нотами касался ядерной программы, санкций и экономических вопросов. Иранские представители отметили хороший прогресс и согласие сторон по руководящим принципам, но при этом твердо подчеркнули, что право на мирное использование атомной энергии не подлежит обсуждению. Американская сторона также признала определенное продвижение, однако указала, что впереди еще много деталей. Хотя точная дата следующего раунда не была назначена, Тегеран сигнализирует о готовности к более серьезным дискуссиям.
На этом фоне особенно заметна эскалация напряженности: верховный лидер Ирана аятолла Хаменеи предупредил о возможном потоплении американских военных кораблей в Персидском заливе, конкретно упомянув авианосцы USS Gerald R. Ford и Abraham Lincoln. Это отголосок «теории сумасшедшего» Дональда Трампа — стратегии давления через демонстрацию непредсказуемости и угроз, включая 60-дневный дедлайн. В Исламской Республике Трампа воспринимают как расчетливого шантажиста: в публичной риторике он порой предстает безумным, но в кабинетах его оценивают как прагматика, вполне способного на реальный удар. Аналогично Биньямина Нетаниягу в иранских СМИ клеймят военным преступником, однако на практике видят лидером, готовым к серьезным рискам и способным проводить жесткую политику в регионе.
Истинные цели сторон выходят далеко за рамки заявленных. Для США ядерная программа — не единственный приоритет, а лишь часть более широкой стратегии: контроль рисков войны, обеспечение безопасности союзников, стабильность нефтяной логистики и поддержание глобального баланса сил, в том числе в противостоянии с Китаем. Переговоры неизбежно сопровождаются силовыми сигналами, такими как военные учения у Ормузского пролива в феврале 2026 года. Со стороны Ирана цели предельно прагматичны: политическое выживание, ослабление санкций и восстановление доступа к международным рынкам и технологиям. Все это существенно отличается от официальных деклараций о мире и справедливости: в реальности политика сводится к борьбе за власть и ресурсы.
Устойчивость иранского режима в значительной мере опирается на силовую вертикаль: Корпус стражей исламской революции — это не просто армия, а мощный конгломерат, контролирующий до трети национальной экономики, включая энергетику, строительство и порты. Пока в этом ядре не наблюдается публичных расколов. Однако процессы эрозии набирают силу: демографический сдвиг — уход поколения, сформированного революцией и войной с Ираком, — экономические трудности и хроническое социальное напряжение, подпитываемое протестами 2025–2026 годов, в ходе которых погибли тысячи человек. Женевские переговоры подтверждают, что Вашингтон предпочитает стратегию сдерживания, а не полного обрушения режима: вакуум власти мог бы быть заполнен Китаем или привести к хаосу. В качестве примера внешнего давления США даже ввезли 6000 устройств Starlink для иранских протестующих, который помогают им обходить цензуру.
Факторы устойчивости можно разделить на три основные категории.
- Силовой фактор в целом благоприятен для режима благодаря роли КСИР как экономического центра, но ослабляется поколенческим прагматизмом и потенциальными внутренними расколами.
- Дипломатический фактор поддерживает режим через женевский канал переговоров, однако подрывается санкциями, внешним давлением и угрозами со стороны Трампа.
- Внутренний фактор обеспечивается репрессиями, но одновременно ослабляет власти массовыми протестами, охватившими 31 провинцию, масштабными процессами делегитимации и инструментами вроде Starlink.
В целом режим не стоит на грани немедленного краха, но находится в фазе стратегического износа. Мюнхен и Женева образуют двойную рамку: с одной стороны, внешний вызов легитимности со стороны диаспоры, с другой — сложность дипломатического процесса, подчеркивающая многослойность всей ситуации.
Что будет после
Сопоставляя Мюнхен и Женеву, видим: Иран в фазе перераспределения веса. Улица показывает недовольство — протесты подавлены, но кумулятивны. Переговоры же демонстрируют встраивание власти в систему. Наиболее вероятна управляемая трансформация: сворачивание теократии при сохранении централизованного государства. От миссии — к прагматизму. Временной график: месяцы или годы, с периодами торга и эскалации. Ограниченный удар имеет среднюю вероятность, большая война — низкую, учитывая дедлайн Трампа.
Рассмотрим подробнее возможные сценарии развития событий.
Первый сценарий — затяжной торг. Переговоры буксуют, но продолжаются волнами: стороны фиксируют промежуточные принципы, затем расходятся из-за разногласий по ракетам или прокси и возвращаются через недели или месяцы. Это типичный рисунок для Ирана, где дипломатия сочетается с демонстрацией силы. Временной график — от нескольких месяцев до года или больше; риск эскалации низкий, но постоянный. Роль Израиля здесь — фактор давления: через разведданные и публичные заявления Иерусалим подталкивает Вашингтон не затягивать процесс, напоминая о региональных угрозах, таких как поддержка «Хизбаллы» или хуситов.
Второй сценарий — ограниченная силовая акция. Если переговоры сорвутся или появится окно возможностей — например, после провокации вроде перекрытия Ормузского пролива, — США или Израиль могут нанести короткий удар по конкретным объектам: ядерным центрифугам в Натанзе, ракетным базам или прокси-лагерям в Сирии и Ираке. Это не большая война, а демонстрация: угрозы не пустые. Временной график — недели после срыва; вероятность средняя, так как Вашингтон ищет управляемый сценарий без затяжного конфликта. Риск: удар консолидирует режим, повышая патриотизм и позволяя закрутить гайки внутри. Израиль может быть партнером по логистике или разведке, но без внутренней опоры в Иране это укрепит аятолл, а не свергнет их.
Третий сценарий — внутриэлитный переворот. Если эрозия дойдет до КСИР — экономические потери от санкций, поколенческий сдвиг к прагматикам, — возникнет раскол: часть элит решит, что сохранение теократии обходится слишком дорого. Это приведет к переходу к гибридной системе — менее идеологизированной, более национальной. Временной график — месяцы накопления напряжения с быстрым пиком; вероятность реалистичная, если внешние факторы ускорят процесс — США через санкции, Израиль через кибероперации. Роль Израиля — в ускорении: Иерусалим может предоставить разведданные о внутренних разломах, помогая Вашингтону опереться на «переходную элиту».
Четвертый сценарий — турбулентность и фрагментация. Если контроля нет — например, после неудачного удара или массовых протестов без лидера, — система рухнет в хаос: регионализация, когда курды или азербайджанцы отходят, гражданская война как в Сирии с вакуумом власти. Временной график — внезапный коллапс в считанные недели и затяжной кризис на годы; вероятность низкая, но сценарий может быть запущен «по ошибке». Риск для Израиля максимальный: прокси активизируются, ядерная программа может уйти в неизвестные руки, Китай заполнит вакуум. Израиль окажется в роли защитника границ, возможно, с превентивными действиями.
Для Израиля падение режима — не триумф, а риск. Безопасность требует предсказуемости, контроля над ядерной программой, конца прокси-войн — не обязательно демократии. Хаос хуже стабильного врага: вакуум заполнят другие игроки.
Израиль привык жить с Исламской республикой, но игнорировать «день после» — стратегическая слепота. Женева показывает: Трамп играет в давление, но без прорыва эскалация неизбежна — от Ормуза до ядерной программы. Мюнхен кричит: альтернатива существует, но без внутренней опоры она чревата хаосом, где прокси размножатся, а ядерный вакуум притянет Китай и не только. Готов ли Израиль к миру без аятолл, или новый 1979-й обернется не революцией, а распадом? Время не ждать — просчитывать сценарии, строить каналы с диаспорой, готовиться к худшему. Иначе «день после» станет новым кошмаром, в котором Израиль заплатит первым.