Иран в огне: улицы Тегерана, Ширазa, Ахваза, Табриза и десятков городов заполнены толпами, жгущими портреты аятоллы Хаменеи, срывающими флаги Исламской Республики и скандирующими «Джавид шах!» («Да здравствует шах!»). Протесты, вспыхнувшие в конце декабря 2025-го на фоне экономического коллапса — инфляции за 50%, обвала риала и санкций после июньской войны с Израилем, — переросли в настоящее восстание. Уже 11 января 2026-го, на 13-й день, демонстранты захватывают здания, силовики в растерянности, интернет отключен. А в центре — имя Реза Пехлеви, наследного принца в изгнании, которого толпа уже зовет «шахом» и требует возвращения.
Это не просто бунт против теократии — это запрос на альтернативу. Не ностальгия по «золотым 1970-м», а реальный поиск пути: иранцы, уставшие от аятолл и скептичные к западной демократии (которая в регионе часто кончается хаосом, как в Ираке или Сирии), видят в монархии вертикаль ответственности и символ единства. Но кто этот уже бесспорный лидер оппозиции, как его теперь называют?
Кого зовут на царство
Реза Пехлеви — старший сын последнего шаха Ирана Мохаммада Реза Пехлеви и императрицы Фарах, азербайджанки по происхождению. Он родился 31 октября 1960 года в Тегеране, а в 1967-м был официально провозглашен кронпринцем. В 17 лет юноша отправился в Соединенные Штаты, где проходил обучение на пилота истребителя в американских ВВС на базе Reese в Техасе. Когда в 1979 году разразилась Исламская революция, его отец был вынужден бежать из страны, а Реза остался в изгнании — где и находится уже почти полвека. С тех пор он живет преимущественно в США, в штате Мэриленд. В 1986 году он женился на Ясмин Этемад-Амини, у пары три дочери: Нур (1992 года рождения), Иман (1993) и Фарах (2004).
Иман Пехлеви в июне 2025 года вышла замуж за американского бизнесмена Брэдли Шермана, который происходит из еврейской семьи. Свадебная церемония прошла сначала в Нью-Йорке, затем в Париже.
После смерти отца в 1980 году в Египте Реза провозгласил себя шахом в изгнании, однако никогда не настаивал на возвращении к абсолютной монархии. Его политическая позиция остается неизменной на протяжении десятилетий. Он выступает жестким противником Исламской Республики и всей теократической системы, но при этом категорически отвергает идею внешней военной интервенции — в том числе со стороны США или Израиля, — подчеркивая, что смена режима должна произойти исключительно силами самих иранцев. Реза Пехлеви последовательно отстаивает светскую демократию, права человека, проведение свободного референдума, на котором народ сам определит форму правления — будь то конституционная монархия или республика. Он призывает к ненасильственному переходу власти, строгой дисциплине в протестах и к тому, чтобы силовики перешли на сторону народа.
Именно в январе 2026 года наследный принц вышел на авансцену с новой силой. 8–9 января он дал четкие инструкции соотечественникам: ровно в 20:00 по всей стране начинать скандирования — с улиц, с крыш, из окон домов. Он пообещал объявить следующие шаги в зависимости от отклика народа и прямо обратился к армии и Корпусу стражей исламской революции: «На чьей стороне истории вы окажетесь?». Именно после этих призывов протесты резко усилились: толпы по всему Ирану скандируют «Реза Пехлеви», «Джавид Шах», поднимают старый флаг со львом и солнцем. Сам принц уже открыто говорит о скором возвращении на родину и о подготовке к этому моменту.
Реза Пехлеви остается самым крупным иранским политиком за все 46 лет после революции, открыто занимающим произраильскую позицию. В апреле 2023 года он совершил исторический визит в Израиль, где встретился с премьер-министром Биньямином Нетаниягу и президентом Ицхаком Герцогом, побывал у Стены Плача и в мемориале Яд Вашем. Принц призывает к заключению «Соглашений Кира» — это расширение соглашений Авраама с присоединением Ирана, — и называет Иран и Израиль «двумя народами, связанными библейскими узами». Даже после июньской войны 2025 года между двумя странами он заявил, что израильские удары стали «шансом» для иранцев свергнуть режим, но при этом подчеркнул: война ведется не против народа, а против аятолл и их системы. Этот тезис — не слабость, а мощный сигнал: альтернативный Иран возможен — светский, прозападный, без «экспорта революции» и прокси-войн.
Тень отца: ошибки шаха и главный экзамен для сына
Мохаммад Реза Пехлеви, отец нынешнего наследного принца, пришел к власти в 1941 году и правил почти четыре десятилетия. Его эпоха ассоциируется с бурной модернизацией: «Белая революция» 1963 года принесла земельную реформу, индустриализацию, женское избирательное право, рост образования и экономики. Благодаря нефтяному буму Иран превратился в одну из самых быстроразвивающихся стран мира, к 1979 году ВВП на душу населения вырос в три раза. Шах позиционировал себя как мощного светского, прозападного регионального игрока — и архитектора великого будущего.
Однако именно эти реформы стали фундаментом катастрофы. Жесткий централизованный национализм в многонациональной стране — с персами, азербайджанцами, курдами, белуджами и другими — вызвал глубокий раскол. Форсированная секуляризация и вестернизация оттолкнули шиитское духовенство и традиционные слои. Базар — мощный традиционный рынок, опора мелких предпринимателей и духовенства — был подорван: крупный бизнес и государственные монополии вытесняли его, а антиспекулятивные кампании 1970-х привели к арестам тысяч торговцев. Репрессии через тайную полицию САВАК — аресты, пытки, подавление инакомыслия — создали атмосферу страха вместо диалога. Разрыв между стремительной модернизацией элит и реальностью общества — между дворцами и базарами, между западным образом жизни и персидско-исламской идентичностью — оказался фатальным. К 1978–1979 годам недовольство объединило всех: от левых и либералов до духовенства и торговцев. Революция смела монархию.
Сегодня Реза Пехлеви стоит перед главным экзаменом: понимает ли он эти уроки отца? Для успеха в пост-теократическом Иране принцу нужно не просто повторить модернизацию, а учесть ошибки: наводить мосты с базаром и провинцией, уважать этническое и религиозное разнообразие, избегать репрессий в пользу диалога с элитами. Монархия может стать не возвратом в 1970-е, а адаптированной моделью — сильный, но ограниченный конституцией правитель, как в Иордании (где король — центр стабильности в турбулентном регионе) или в Эмиратах (где вертикаль сочетается с экономическим прагматизмом и отсутствием теократии). Это могло бы дать Ирану вертикаль ответственности, историческую непрерывность и понятный язык власти — без республиканского хаоса в соседних странах.
Вопрос остается открытым: станет ли Реза Пехлеви тем, кто исправит просчеты отца, или история повторится? Ответ зависит от того, сможет ли он предложить не копию прошлого, а реальную альтернативу — укорененную в иранской традиции, но без ее фатальных ловушек.
Монархия как реальный запрос
Протесты в Иране давно переросли рамки экономического недовольства или борьбы за права женщин. То, что происходит сейчас, — это глубокий кризис идентичности после почти полувека теократии. Иранцы устали не только от аятолл и их репрессий, но и от иллюзий, что западная демократия в ее чистом виде автоматически принесет стабильность и процветание. Опыт соседей — Ирак после Саддама, Ливия после Каддафи, Сирия после попыток «арабской весны» — показал: внезапный переход к республике часто заканчивается хаосом, гражданской войной и распадом государства. В регионе, где племенные, этнические и религиозные противоречия кипят под поверхностью, нужна сильная вертикаль власти, способная удержать страну от развала.
Именно здесь монархические лозунги — «Джавид шах!», «Реза Пехлеви!», флаги со львом и солнцем — обретают смысл не как ностальгия, а как прагматичный выбор. Это запрос на символ исторической непрерывности: история персидской монархии измеряется тысячелетиями, она старше исламской республики и даже шиитской традиции в ее нынешнем виде. Монарх в такой модели может стать арбитром над фракциями, гарантом единства многонационального государства, не ввязываясь в ежедневную политику. Это вертикаль ответственности одного человека — понятный язык для элит, провинции, базара и армии, где личная лояльность часто важнее идеологии.
Реза Пехлеви неоднократно подчеркивал: он не сторонник абсолютной монархии прошлого. Он выступает за референдум, где народ сам определит форму правления — республика или конституционная монархия. В последние годы он говорил даже о том, что монарх может быть избран — а не передавать свой титул по наследству; так модель окажется более гибкой и демократичной. Однако для успеха в иранской реальности нужна не европейская церемониальная корона (как в Британии или Испании), а ближневосточная адаптация: сильный, но конституционно ограниченный правитель, контролирующий армию и внешнюю политику, как в Иордании при короле Абдалле II.
Иордания — маленький, но показательный пример стабильности в турбулентном регионе: король — центр единства, арбитр между палестинцами и бедуинами, между традицией и модернизацией. Он не диктатор, но без его согласия ничего не происходит. Аналогично в ОАЭ монархическая вертикаль сочетается с экономическим прагматизмом и отсутствием теократического гнета. Подобная модель могла бы дать Ирану шанс на постепенную модернизацию без революционного хаоса: уважение к базару и провинции, диалог с этносами, отделение религии от государства. Это не возврат к 1970-м с их ошибками, а поиск своего пути — иранского, укорененного в культуре, но открытого миру.
Конечно, это не панацея. Без раскола силовиков (КСИР, армия) и договоренностей с элитами любой сценарий обречен. Но именно монархия сегодня выглядит как один из немногих работающих вариантов в ближневосточном контексте — не абстрактная демократия, а реальная альтернатива теократии, способная удержать страну целой.
Символ или правитель?
Реза Пехлеви вышел из тени изгнания и стал голосом, который координирует действия по всей стране. Его призывы 8–9 января — точное время, места, дисциплина — превратили разрозненные вспышки в организованное давление. Он уже не просто символ ностальгии: толпы скандируют его имя, поднимают флаг со львом и солнцем, а он обещает скорое возвращение и «окончательную битву». В своих заявлениях он прямо говорит о готовности возглавить страну в переходный период, о «100-дневном плане» для предотвращения хаоса и о том, что режим «на грани падения».
Именно здесь начинается самое жесткое испытание реальной политики. Остаться символом — значит проиграть. Для успеха Резе Пехлеви недостаточно быть маяком надежды или голосом издалека. Ему нужна реальная власть, а не церемониальная корона. Это значит опереться на силы внутри страны: на часть армии, которая перейдет на сторону народа (он неоднократно обращался к военным с призывом «использовать оружие не против людей, а для их защиты»), на элементы элит, базар, провинциальных лидеров. Без такого фундамента любой приход к власти обречен на повторение ошибок отца — или на худшее: гражданскую войну.
И власть эту придется отстаивать и удерживать силой. История Ближнего Востока не знает мягких переходов: кто-то всегда держит стволы. В Иордании король Абдалла II контролирует армию и спецслужбы, в Эмиратах — эмиры опираются на лояльные силы и внешние альянсы. В пост-теократическом Иране без раскола и нейтрализации КСИР (Корпуса стражей исламской революции) — идеологической армии режима — шансы близки к нулю. Пехлеви не раз подчеркивал: он против внешней интервенции, смена должна прийти изнутри. Но это значит, что ему придется либо убедить часть силовиков перейти на его сторону, либо принять, что в решающий момент придется применить силу — против тех, кто будет сопротивляться.
Готов ли к этому принц? Его заявления пока остаются в рамках ненасилия и дисциплины: он призывает к мирным протестам, переходу силовиков на сторону протестующих, плавному переходу власти через референдум. Он позиционирует себя как объединителя, а не диктатора, и выступает за конституционную монархии с ограниченной властью. Но реальность Ирана — это не Испания 1975 года. Здесь нет Франко, который передал власть добровольно. Здесь есть КСИР, прокси-сети, глубокие трещины. «Белое пальто» — образ чистого, ненасильственного лидера — может не выдержать первого столкновения с хаосом.
Если Реза Пехлеви хочет стать не только символом, но и реальным правителем, ему придется показать, что он способен на жесткие решения: договоренности за кулисами, опора на лояльные силы, готовность к тому, что власть в Иране всегда держится не только на легитимности, но и на контроле над оружием. Пока он этого не продемонстрировал — только призывы и координация. Но момент истины близок: если силовики не расколются в ближайшие дни или недели, протесты могут утонуть в крови, а принц останется в изгнании — уже навсегда как символ несбывшихся надежд.
Израильский угол
Реза Пехлеви давно позиционирует себя как партнера Израиля, и его приход к власти мог бы радикально изменить динамику региона. Но это не идиллия: в realpolitik нормализация между Тегераном и Иерусалимом несет риски, которые Израиль не может игнорировать. Да, Пехлеви — самый произраильский иранский политик за 46 лет: его «Соглашения Кира» как расширение Авраамовых соглашений подразумевают не только дипломатию, но и стратегическое партнерство — от экономического сотрудничества до совместной безопасности. Он видит Иран в одном блоке с Израилем и арабскими соседями, чтобы «вернуть Ближний Восток на рельсы стабильности». После войны июня 2025 года он назвал израильские удары шансом для иранцев, но подчеркнул: конфликт — не между народами, а между режимом и регионом.
Выгода для Израиля очевидна: конец «оси сопротивления» (Хезболла, ХАМАС, хуситы), снижение угроз с востока, доступ к 85-миллионному рынку и нефти. Это могло бы укрепить позиции Израиля как регионального хаба технологий и безопасности, особенно если Иран откажется от «экспорта революции». Но холодный расчет показывает трещины. Авраамовые соглашения (ОАЭ, Бахрейн, Марокко, Судан) строились на страхе перед иранской угрозой: арабские сунниты видели в Израиле щит от шиитского экспансионизма. Если Иран под Пехлеви станет «другом» — светским, неагрессивным, — мотивация для этих альянсов ослабнет. Противостояние Иран — арабский мир (шииты против суннитов, персы против арабов) не исчезнет за ночь: Саудовская Аравия, Иордания и другие могут переоценить партнерство с Израилем, если Тегеран перестанет быть общим врагом. Уже сейчас, в 2026-м, ОАЭ и Бахрейн балансируют между нормализацией с Израилем и торговлей с Ираном — смена в Тегеране может сдвинуть их в сторону нейтралитета или даже соперничества за региональное лидерство.
А что с Турцией? При Эрдогане (или его преемниках) она рискует стать новым «плохим парнем»: неоосманский курс Анкары — с экспансией в Азербайджан, Сирию и Ирак — может усилиться, если Иран стабилизируется. Турция уже конкурирует с Ираном за влияние среди азербайджанцев и курдов; нормализация Ирана с Израилем и арабскими государствами изолирует ее, подтолкнув к альянсам с Россией или Китаем. Для Израиля это значит рост напряженности на севере: Турция — член НАТО, но ее антиизраильская риторика и поддержка ХАМАС (даже в 2026-м) делают этот фактор непредсказуемым.
Стратегия для Израиля проста и прагматична: не ставить все на Пехлеви. Поддерживать его символически (как в 2023-м), но диверсифицировать альянсы — укреплять соглашения Авраама в вопросах экономики и безопасности, независимо от Ирана. Если Тегеран изменится, это бонус; если нет — Израиль не потеряет арабских партнеров. В итоге, потенциальный приход Пехлеви — не панацея, а перетасовка карт: меньше угроз с востока, но новые балансы с арабскими странами и Турцией. Да и без раскола иранских элит все это остается лишь гипотезой.