Если в преддверии Рош ха-Шана подводить итоги 5786 еврейского года не по числу ракет и разрушенных объектов, а по тому, что от этого года останется в памяти, главное событие окажется не военного, а концептуального свойства. Ближний Восток за один год перестал жить по нескольким правилам, которые еще недавно казались незыблемыми — как законы природы.
Первое правило, переставшее работать, — расстояние как защита. Десятилетиями Иран вел войну против Израиля через посредников: «Хизбалла» стреляет — Израиль отвечает Ливану, хуситы запускают ракеты — израильские ВВС летят в Йемен, а сам Тегеран при этом остается на безопасной дистанции, снабжая, финансируя и координируя. В этом году эта схема перестала действовать. Стоит сразу признать неприятную для уха вещь: формально первый удар в войне с Ираном нанес Израиль. Но признать это стоит не из чувства вины, а потому, что за этим стоит смена самого принципа ответа: отвечать теперь можно не только исполнителю, но и заказчику. Раньше Тегеран мог вести войну руками посредников и рассчитывать, что и расплата останется на их уровне. Такой гарантии больше нет.
Второе правило — что большая война Израиля автоматически объединит против него исламский мир. Не объединила. Ни одно государство, имевшее с Израилем дипломатические отношения, их не разорвало. Более того, война обнажила то, что раньше было принято не проговаривать вслух: интересы Израиля и части суннитских государств в вопросе Ирана совпали. Не стоит преувеличивать — арабский мир не стал союзником Израиля. Но выяснилось, что отношение к Израилю и интерес в сдерживании Ирана — вещи разные и не обязательно связанные друг с другом. Показательна реакция Объединенных Арабских Эмиратов: после того как по ним было выпущено около 2800 иранских ракет и дронов, советник президента ОАЭ прямо назвал доверие к Тегерану «горой, на которую еще предстоит взобраться», отделив восстановление рабочих отношений от восстановления доверия. Это не про Израиль — но именно это точнее всего показывает, что старой логики «мусульмане против Израиля» больше нет.
Третье правило — неприкосновенность Ирана как страны, до которой не дотянуться. Здесь важно не путать понятия: Иран не побежден, Исламская Республика не пала. Она остается государством с ракетами, с КСИР, с остатками сети прокси и способностью наносить болезненные удары — Ормузский пролив в последние недели это наглядно показывает. Но исчезло другое: ощущение недосягаемости. Израильская авиация доказала способность систематически действовать глубоко внутри иранского пространства, поражать командование и стратегическую инфраструктуру. Иран остался опасным. Но он перестал быть страшным просто потому, что он Иран, — а это изменение куда более тонкое и куда более важное.
Из этого прямо вытекает следующий сдвиг: Израиль в этом году все реже вел себя как государство, только защищающееся внутри собственных границ, — и все чаще как государство, пытающееся формировать пространство вокруг себя. Это — совсем другая роль.
Мы стали больше
Из этой смены ролей вырастает главный тезис уходящего года: Израиль перестал быть маленьким государством, обороняющимся от превосходящих сил окружающих его противников, и начал вести себя как региональная держава. Слово это стоит сразу освободить от ассоциаций с такими параметрами, как размеры территории или численность населения — держава определяется не масштабом карты. Держава — это государство, способное наносить удары далеко за пределами собственных границ, влиять на решения соседей, менять региональный военный баланс, производить и экспортировать оружие, заставлять другие государства заранее просчитывать его возможную реакцию. По большинству этих пунктов Израиль в 5786 году показал то, чего либо вовсе не было прежде, либо оно, по крайней мере, не было настолько очевидным.
Военная составляющая — это в первую очередь опыт войны сразу на нескольких театрах при сохранении работающего государства и функционирующей экономики: Газа, Ливан, Йемен, Сирия, Иран. Ни один из этих фронтов не появился именно сейчас — но одновременность и глубина в уходящем году изменились. Масштаб реальных возможностей государства оказался существенно шире той модели «маленькой осажденной крепости», в которой Израиль привык описывать самого себя и с помощью которой его долго описывали извне.
Технологическая составляющая — это война как гигантская демонстрационная площадка, и здесь есть конкретный, почти хрестоматийный пример. 31 августа Израиль подписал с Грецией крупнейшую в истории двусторонних отношений оружейную сделку (почти на три миллиарда евро) на создание греческой многоуровневой системы противовоздушной обороны «Ахиллесов щит», куда войдут израильские «Праща Давида», SPYDER и «Барак MX». Это не абстрактный контракт из пресс-релиза. Израильская сторона прямо указывает, что предлагаемая архитектура опирается на опыт, полученный именно в войне с Ираном, а «Праща Давида» в этой войне реально перехватывала иранские ракеты в боевых условиях, а не на полигоне. Звучит цинично, но лучшей оружейной выставки, чем настоящая война, рынок вооружений еще не придумал. Хотя точнее будет сказать иначе: Израиль сейчас продает не только технику. Он продает проверенный в бою опыт — а это товар, у которого нет складских остатков и который невозможно скопировать по чертежам.
Политическая составляющая тоньше и интереснее военной, и именно она меняет региональную карту сильнее всего. Арабские государства смотрят на Израиль уже не только как на проблему — в вопросе Ирана он стал полезным элементом баланса, который приходится учитывать даже тем, кто не готов говорить об этом публично. Это не то же самое, что «союзник»: союзником Саудовской Аравии Израиль не стал и в обозримом будущем не станет. Но государство, способное сдерживать Иран, объективно ей полезно — а это уже новая и довольно непривычная конструкция отношений, в которой военная сила Израиля становится не темой для осуждения, а ресурсом, о котором предпочитают молчать вслух и учитывать про себя.
А самая незаметная перемена — психологическая, и именно она может оказаться самой долговечной. Раньше формула сдерживания была однонаправленной: Иран угрожает Израилю, Израиль обороняется. Теперь у Тегерана появился зеркальный вопрос, с которым ему придется жить постоянно: что будет, если Израиль решит прийти еще раз. Это уже изменение не только военного баланса, но и представлений о возможном и вероятном. Такие изменения в истории региона обычно живут дольше, чем воспоминания о боевых действиях, которыми они были вызваны.
Но сила такого рода имеет свою цену. И вот тут заканчивается победная часть текста.
Цена уровня
Военная сила Израиля в этом году росла быстрее, чем его способность превращать военный успех в устойчивый политический результат. Это, пожалуй, самый неприятный вывод года, и без него текст рискует остаться победной реляцией, тогда как реальность — значительно сложнее.
Начать стоит с самого Ирана. Здесь легко скатиться в формулу «мы победили Иран» — и именно этого нужно избежать, потому что она и фактически неверна, и аналитически вредна. Верховным лидером после гибели Хаменеи стал Моджтаба Хаменеи — и с момента утверждения он ни разу не появился на публике. Над его судьбой висит открытый вопрос, жив ли он вообще или превратился в безликую аппаратную функцию. Формально Исламская Республика сохранилась. Но по существу режим аятолл превратился в режим КСИР. Вместо теократии — военная хунта с религиозной вывеской. Такой режим не стал умереннее. Но он стал менее легитимным даже в глазах тех, кто прежде был к нему вполне лоялен, — а это куда более опасная для самого Ирана вещь, чем внешнее давление.
Прокси тоже не исчезли — они раскололись, и это интереснее, чем простое «сопротивление разоружению». В Ираке часть проиранских формирований — «Асаиб Ахль аль-Хак», «Катаиб аль-Имам», «Сарая ас-Салям» Муктады аль-Садра — согласилась передать оружие под контроль государства. При этом наиболее идеологически жесткое ядро, «Катаиб Хизбалла» и «Харакат Хизбалла ан-Нуджаба», отказалось и продолжает угрожать атаками. Иранская региональная машина не разобрана на металлолом — она треснула, и трещина проходит уже не между Ираном и его противниками, а внутри лагеря, который Иран десятилетиями строил как единое целое.
Есть и другая цена, о которой в Израиле говорить не любят, — палестинский вопрос. Не потому что он «фундаментальный» — большую часть своей истории он был для соседей Израиля удобным лозунгом, а не реальным приоритетом: ни одна арабская столица никогда не жертвовала собственными интересами ради палестинцев по-настоящему. Но для Израиля проблема этой территории и ее арабского населения никуда не делись, и год ее не решил. Нет, это не стратегическая угроза уровня Ирана или Турции. Это хроническая, нерешаемая в текущей логике задача — что делать с людьми, живущими внутри контролируемой Израилем территории и десятилетиями воспитываемыми на его отрицании. Военные победы над Ираном этот вопрос не приближают и не отодвигают. Он просто остается — это единственная проблема года, против которой пока бессильна что авиация, что дипломатия.
И наконец — зависимость от Вашингтона, которая никуда не делась даже при том, что Израиль все чаще действует самостоятельно. Даже самая успешная израильская военная кампания последних лет тесно завязана на американскую логистику, дипломатическое прикрытие и политическую готовность Соединенных Штатов эту войну поддерживать. А сам Вашингтон сегодня ограничен — внутренней повесткой, усталостью от бесконечных конфликтов, нежеланием обострять ситуацию вокруг Ормуза сильнее, чем уже есть. Израиль стал сильнее. Но не стал более независимым от стратегических пределов своего главного союзника.
Новый противник
В войне с Израилем у Ирана была понятная, почти прямолинейная модель: прокси, ракеты, ядерная программа, идеология «оси сопротивления». Жестоко и опасно, но концептуально просто — как противник, чей набор ходов известен заранее.
Турция играет в другую игру. Не стоит утверждать, что война между Израилем и Турцией неизбежна, — это была бы дешевая сенсация. Более точный тезис прозвучит так: по мере того как Иран слабеет, именно Турция становится главным претендентом на то, чтобы заполнить освобождающееся пространство. И у нее для этого набор инструментов, которого никогда не было у Тегерана, — членство в НАТО, крупная экономика, промышленность, влияние в Сирии, на Кавказе и в Центральной Азии, собственная дипломатическая машина.
Седьмого августа Турция вместе с Саудовской Аравией и Пакистаном подписала «Мекканский пакт» — соглашение, которое тут же окрестили «мусульманским НАТО»: нападение на одного из трех участников объявлялось нападением на всех. На бумаге это выглядело как готовый ответ на все происходящее в регионе — и как раз тот инструмент, которым Турция собиралась замещать слабеющий Иран.
Пакт продержался 32 дня. Хуситы — те самые, все еще тесно связанные с Тегераном, — начали бить баллистическими ракетами и дронами по саудовским городам и по инфраструктуре Aramco. Формальный casus foederis, тот самый случай, для которого пакт и создавался, — вот он, произошел. И что же союзники? Анкара и Исламабад выпустили заявления с осуждением «в самых жестких выражениях», подтвердили поддержку суверенитета Саудовской Аравии — и на этом остановились. Ни экстренного заседания, ни повышенной боеготовности, ни единого переброшенного самолета. Пакистанский министр обороны говорил, что пакт «может быть активирован», если нападения продолжатся, — примерно в тех же интонациях, в каких обычно говорят «мы подумаем об этом». Турция ограничилась дипломатической нотой.
Это не значит, что пакт мертв — можно долго объяснять, что коллективная оборона не обязана выражаться в немедленном ответном ударе. Но факт остается фактом: единственный раз, когда «суннитское НАТО» столкнулось с реальной проверкой, оно предпочло слова, а не действия. Контраст с Израилем здесь разительный — там, где Израиль в этом году демонстрировал готовность бить первым, причем вдалеке от собственных границ, свежесозданный альянс его главных региональных конкурентов продемонстрировал прямо противоположное: готовность осуждать, но не вмешиваться.
Именно поэтому Турцию не стоит недооценивать, но и не стоит переоценивать по одной лишь риторике. Ее опасность — не в военном инструментарии, который, как выяснилось, включается не так быстро, как обещают декларации, а в другом: ее нельзя просто объявить изгоем и изолировать так, как это десятилетиями происходило с Ираном. Турция может годами конфликтовать с Израилем в Сирии — где интересы сторон уже физически пересекаются на земле, вплоть до того, что Вашингтон вынужден выстраивать отдельный механизм, предотвращающий прямое столкновение, — и одновременно оставаться членом НАТО, торговым партнером Европы и незаменимым посредником. С таким противником нельзя бороться теми же методами, что с Тегераном, даже если в моменте он оказывается менее решительным, чем о себе заявляет.
Иран научил Израиль воевать на расстоянии. Следующий экзамен — научиться жить рядом с противником, который умеет быть одновременно опасным и осторожным.
Гершон Коган — востоковед-иранист, доктор наук, аналитик центра Бегина-Садата (BESA) при университете имени Бар-Илана, постоянный колумнист «Сегодня»