Волна уличных протестов, захлестнувшая Иран в конце декабря — начале января, к середине месяца сошла на нет. Массовые акции, синхронные выступления в крупных городах, уличные столкновения и визуальный поток свидетельств изнутри страны резко сократились. Это не означает, что протест исчез — но означает, что его уличная форма на данном этапе исчерпана.
По данным правозащитных организаций, за время этой волны протестов были убиты тысячи людей и арестованы десятки тысяч. HRANA называет цифру в 3090 погибших и свыше 18 400 задержанных, Amnesty International и Human Rights Watch подтверждают применение огнестрельного оружия, массовые задержания и давление на семьи погибших. Одновременно в соцсетях и оппозиционных каналах циркулируют значительно более высокие оценки жертв, однако независимо подтвердить их в условиях почти полной блокировки интернета и отсутствия иностранных журналистов в стране невозможно. Власти, со своей стороны, заявляют о восстановлении порядка и возлагают ответственность за насилие на «внешних врагов» и «вооруженные элементы».
Тем не менее, совокупность признаков позволяет говорить именно о паузе: исчезновение координированных выступлений сразу в нескольких регионах, длительная и эффективная сенсорная изоляция общества, а также переход официальной риторики от экстренных предупреждений к демонстративному контролю ситуации. Вопрос заключается не в том, закончился ли протест — а в том, что именно завершилось.
Иран уже не раз проходил через подобные фазы. История последних десятилетий показывает: протест здесь редко развивается по прямой линии от уличных выступлений к смене власти. Гораздо чаще он вспыхивает, подавляется, уходит на паузу — и возвращается в иной форме, на новом уровне напряжения. Чтобы понять, что означает нынешняя пауза и почему она наступила именно сейчас, необходимо выйти за рамки простой констатации «протест подавлен» и рассмотреть более глубокую логику происходящего.
Протест сменил форму
Тот факт, что уличная активность в Иране пошла на спад, нередко трактуется как победа режима или как поражение гражданского общества. Обе интерпретации упрощают реальность. В иранском контексте протест почти никогда не развивается линейно — от выхода на улицы к немедленной смене власти. Он устроен иначе: как серия волн, каждая из которых выполняет свою функцию и оставляет после себя структурные изменения, не всегда заметные сразу.
Улица в Иране — это прежде всего индикатор. Она показывает масштаб нелояльности, глубину общественного гнева, степень разрыва между властью и значительной частью населения. Но улица редко становится финальным инструментом трансформации системы. Исторический опыт — от протестов 1999 года до волн 2009-го, 2017–2019 годов и выступлений 2022-го — демонстрирует одну и ту же логику: после периода массовых мобилизаций, столкновений и репрессий наступает перерыв. Он не означает примирения с режимом, но означает временный отход от формы прямого уличного давления.
Нынешняя пауза вписывается в этот паттерн. Протестующие выполнили то, что уличный протест в Иране способен сделать на данном этапе: они продемонстрировали масштабы недовольства, разрушили иллюзию общественного консенсуса, радикализировали значительную часть общества и показали пределы легитимности силового подавления. Однако перехода в качественно иную фазу — с расколом элит или переходом части силовых структур на сторону протестующих — не произошло. В таких условиях общество уходит на перегруппировку.
Важно понимать и еще одну иранскую специфику. Протест здесь редко направлен на разрушение государства как такового. Напротив, в массовом сознании четко различаются режим и государство. Режим воспринимается как совокупность идеологии, репрессивного аппарата и системы лояльности, тогда как государство — как инфраструктура, бюрократия, экономика, образование и медицина — остается необходимым каркасом выживания. Именно поэтому протесты могут быть радикальными по форме, но при этом не превращаться в тотальный социальный коллапс.
Пауза, в которую вошел Иран, не является состоянием покоя. Это фаза накопления — социального, психологического и политического. Репрессии могут временно вытеснить протест с улиц, но одновременно они расширяют круг людей, лично столкнувшихся с насилием, арестами и унижением. Каждая такая пауза делает следующий выход менее спонтанным и более насыщенным опытом предыдущих поражений.
Именно в этом смысле нынешний спад уличной активности следует рассматривать не как финал, а как смену формы протеста. Он перестает быть видимым, но не перестает существовать.
Цена участия стала запредельной
Переход протестов в паузу объясняется не только общей логикой иранского протестного цикла, но и конкретными условиями, в которых разворачивалась эта волна. В отличие от предыдущих всплесков недовольства, на этот раз режим с самого начала сделал ставку на максимально жесткое и всеобъемлющее подавление, резко повысив цену участия в протесте практически для всех социальных групп.
Ключевым фактором стала сенсорная изоляция общества. Отключение интернета в Иране — явление не новое, но в этот раз оно оказалось глубже и продолжительнее, чем во время протестов 2022 года. Блокировка мобильной связи, перебои с электричеством и избирательное сохранение доступа лишь к «белому списку» сервисов внутри национальной сети лишили протестующих не только инструментов координации, но и самого ощущения массовости. Для иранского общества это имеет принципиальное значение: протест держится не столько на организационных структурах, сколько на чувстве соприсутствия, на понимании того, что ты не один. Когда это чувство исчезает, протест распадается на отдельные очаги, каждый из которых легче подавить.
Дополнительным фактором стала резкая эскалация насилия. Применение огнестрельного оружия, массовые задержания, сообщения о похищениях раненых прямо из больниц и давление на семьи погибших сделали участие в протесте экзистенциально опасным. В таких условиях из уличной активности неизбежно выпадает так называемый «широкий центр» — женщины, семьи, люди старшего возраста, те, кто ранее обеспечивал массовость и устойчивость протестных акций. Их уход не означает лояльности режиму; это рациональный расчет в ситуации, где риск перестает быть соразмерным ожидаемому эффекту.
Не менее важно и то, чего не произошло. Несмотря на масштаб протестов и их географию, в этот раз не случилось заметного раскола элит. Не было публичных переходов высокопоставленных чиновников на сторону протестующих, не появилось признаков системного саботажа внутри силовых структур, не сформировался альтернативный центр политического притяжения внутри страны. В иранских условиях это почти автоматически означает паузу: без трещин внутри системы уличный протест, каким бы массовым он ни был, редко способен продвинуться дальше.
На этом фоне особое значение приобрел внешний фактор, прежде всего позиция США. В течение нескольких дней создавалось ощущение, что военное вмешательство возможно: риторика Дональда Трампа, утечки о приведении в повышенную готовность сил ПВО в регионе, ожидания внутри Ирана и за его пределами. Однако удара не последовало. Причина здесь не в внезапной «мягкости» или нерешительности, а в холодном расчете. Ограниченный удар по объектам режима мог бы быть эффектным, но он не решал главной задачи — смены власти в Тегеране. Для этого потребовались бы силы на земле, внутренний раскол и готовность к длительной эскалации, которую не демонстрировали ни США, ни их региональные партнеры.
Кроме того, цена удара выходила далеко за рамки Ирана. Ответ Тегерана почти неизбежно затронул бы американские базы, соседние страны и Израиль. Именно поэтому даже государства, которые стратегически заинтересованы в ослаблении иранского режима, выступали против немедленной эскалации. В этой ситуации Трамп выбрал проверенную для себя тактику словесной интервенции: давление через угрозу, которая может быть объявлена победой и без ее реализации. Такая стратегия позволяет сохранить пространство для маневра, но одновременно создает опасный разрыв между ожиданиями протестующих и реальными возможностями внешнего вмешательства.
В результате сошлись сразу несколько факторов: тотальная изоляция, запредельная цена участия, отсутствие раскола элит и неоправдавшиеся внешние ожидания. Вместе они и привели к тому, что уличная фаза протеста исчерпала себя быстрее, чем многие предполагали.
Пауза — не поражение
Остановка уличной мобилизации в Иране часто воспринимается как поражение протеста, но в действительности это иное состояние — переход системы в режим ожидания. Для иранского общества протест давно перестал быть разовым событием; он стал повторяющимся политическим процессом, встроенным в жизнь страны. Именно поэтому временный спад активности не означает восстановления легитимности режима или возвращения к докризисному статус-кво.
Ключевой момент состоит в том, что режиму удалось подавить форму протеста, но не его содержание. Экономические причины — инфляция, обвал валюты, безработица, деградация социальной мобильности — никуда не исчезли. Политические причины — отсутствие представительства, закрытость системы, сакрализация власти — также остались нетронутыми. Более того, жесткое подавление лишь усилило отчуждение между государством как системой управления и режимом как репрессивной надстройкой. Это расхождение пока не институционализировано, но оно становится все более ощутимым на уровне повседневного опыта.
Особенность нынешнего этапа в том, что страх перестал быть абсолютным. Он по-прежнему работает, но уже не универсально. Масштаб насилия привел к парадоксальному эффекту: почти каждая социальная группа теперь имеет личный опыт соприкосновения с репрессиями — через аресты знакомых, гибель соседей, исчезновение людей. В таких условиях страх больше не изолирует протестующих, как это было раньше, а становится общим фоном жизни. Это не толкает людей на улицы ежедневно, но разрушает главный ресурс авторитарного управления — ощущение, что «лучше не высовываться».
Отдельного внимания заслуживает вопрос внешнего давления. Отказ США от удара не укрепил режим, но и не помог протесту. Он зафиксировал важную реальность: смена власти в Иране не будет результатом внешнего вмешательства, по крайней мере в обозримой перспективе. Это болезненный, но отрезвляющий вывод для иранского общества. Иллюзия «внешнего спасителя» ослабла, а вместе с ней выросло понимание, что трансформация возможна только изнутри и скорее всего будет долгой и фрагментированной.
С точки зрения режима нынешняя пауза — не победа, а отсрочка. Подавление протестов потребовало колоссальных ресурсов: финансовых, силовых, административных. Отключение интернета, мобилизация силовиков, постоянное напряжение в регионах перегружают государственные механизмы и ускоряют их износ. Репрессии не стабилизируют систему, они лишь отодвигают момент следующего кризиса, делая его потенциально более резким.
Прогноз здесь неизбежно осторожный. В краткосрочной перспективе — недели и месяцы — масштабных уличных протестов, скорее всего, не будет. Режим удержал контроль над пространством улицы и коммуникаций. Однако в среднесрочной перспективе вероятность новых всплесков остается высокой. Их триггером может стать что угодно: экономический шок, очередной виток валютного кризиса, конфликт внутри элит, резкое ухудшение здоровья верховного лидера или неудачная попытка политического транзита.
Иран вошел в фазу, в которой протест больше не нуждается в постоянном присутствии на улицах, чтобы оставаться политическим фактором. Он существует как латентное состояние общества — как ожидание, как готовность, как накопленный опыт. Эта пауза не закрывает кризис, она лишь фиксирует его переход в следующую форму.
После паузы
Главный итог нынешнего этапа иранских протестов заключается не в том, что они были «подавлены», а в том, что они завершились без развязки. Ни режим, ни общество не получили окончательного ответа. Власть удержала улицу, но не восстановила доверие. Общество отступило, но не капитулировало. Именно поэтому нынешняя пауза — не точка, а запятая.
Режим вошел в 2026 год с ослабленной легитимностью и без стратегического решения. Репрессии сработали как экстренная мера, но не как долгосрочная модель стабилизации. Экономика остается уязвимой, социальный контракт разрушен, а вопрос политического транзита — отложен, но не снят. Любая попытка передать власть в условиях накопленного недоверия будет восприниматься обществом как навязанная и потенциально нелегитимная.
Для иранского общества этот этап стал болезненным, но важным опытом. Массовый протест не привел к немедленным изменениям, однако он радикально расширил границы допустимого. Улица показала, что способна охватить десятки городов, что страх не является абсолютным барьером, а репрессивная машина — не всесильна. Даже временное отступление не отменяет этого знания. Оно останется и будет воспроизводиться в следующих кризисах.
Во внешнем контуре ситуация также прояснилась. Отказ США от удара показал пределы внешнего давления и окончательно развел два процесса: геополитику и внутреннюю трансформацию Ирана. Режим понял, что прямой военной интервенции можно избежать ценой временных уступок и жесткого внутреннего контроля. Общество — что рассчитывать на внешнее вмешательство опасно и иллюзорно. Это болезненный, но отрезвляющий вывод для обеих сторон.
В обозримом будущем Иран, вероятнее всего, будет жить в режиме повторяющихся волн напряжения: локальные протесты, экономические всплески, силовые зачистки, краткие периоды затишья. Это не стабильность, а управляемая нестабильность — состояние, в котором система продолжает функционировать, но утрачивает способность к развитию.
Именно в этом и заключается главный прогноз: следующий кризис в Иране будет не обязательно масштабнее по форме, но глубже по последствиям. Потому что каждый новый виток протеста накладывается на предыдущий опыт — и для общества, и для государства. Пауза закончится. Вопрос лишь в том, когда и по какому поводу.