Гершон Коган, востоковед, иранист и доктор наук, автор телеграм-канала «Об Иране из Израиля», продолжает вести колонку о событиях на Ближнем Востоке. Новый материал — о том, чем празднование годовщины Исламской революции в эти дни отличается от мероприятий прошлых лет, как это связано с переговорами США с Ираном, а также чем утрата легитимности иранского режима грозит самому Ирану, а также Израилю и региону в целом.
Февраль без эйфории
Переговоры между Ираном и США стартуют на фоне даты, которая для Исламской республики всегда была больше, чем просто календарной отметкой. В этом году в Иране отмечают 47-ю годовщину революции, пришедшейся на 22 бахмана 1357 года по иранскому календарю, что соответствует 11 февраля 1979 года. На протяжении десятилетий эта годовщина служила ритуалом подтверждения: режим существует потому, что за ним стоит народ.
Однако в последние годы этот ритуал все чаще сопровождается не эйфорией, а силовым обеспечением лояльности. Массовые протесты, жестко подавленные, сотни погибших и тысячи задержанных, блокировки интернета, показательные казни сделали саму идею «народной поддержки» проблематичной. Легитимность, прежде основанная на мифе революционного консенсуса, заменяется демонстрацией контроля.
Именно поэтому крупные внешнеполитические процессы, совпадающие с 22 бахмана, в Тегеране воспринимаются как испытание на прочность. Годовщина революции сегодня — это необходимость вновь доказывать, что власть все еще способна удерживать общество в заданных рамках.
Формально переговоры не выходят за рамки привычного сценария. Прямого диалога нет, контакты через посредников, заявления осторожны. Речь о снижении напряженности и «реалистичных ожиданиях». Но на этот раз переговоры начинаются не после символической даты, а внутри нее, что придает процессу дополнительное измерение.
По тону официальной риторики заметен сдвиг. Если раньше годовщина сопровождалась декларациями о стойкости, сегодня чаще звучат слова о стабильности и предотвращении внешнего давления. Победа как завершенное событие уступает место обороне как затянувшемуся процессу.
Сама дата сохраняет обязательный ритуальный характер. Митинги, марши, символика остаются. Однако исчезает ощущение естественной вовлеченности. Поддержку необходимо демонстрировать, фиксировать, подтверждать. Революция, некогда обращавшаяся к массам как к источнику легитимности, теперь работает с образом этих масс.
Переговоры с США выглядят не столько попыткой изменить траекторию, сколько способом удержать равновесие. Это язык паузы — язык власти, которая предпочитает не говорить о будущем слишком громко.
Для внешнего наблюдателя — в том числе в Израиле — складывается двойственная картина. Иран демонстрирует готовность к диалогу в момент, когда символический календарь перестает работать как источник уверенности. Переговоры и 22 бахмана связаны интонационно: оба требуют подтверждения контроля над ситуацией.
Переговоры как пауза
Переговоры начались в Маскате в конце января — сам выбор площадки многое говорит о характере процесса. Оман десятилетиями выполняет роль нейтрального посредника, и обращение к этому каналу означает: стороны не готовы к прямому диалогу, но вынуждены искать способ снизить давление.
Иранскую делегацию возглавил министр иностранных дел Аббас Аракчи — фигура не случайная. Аракчи был главным переговорщиком по ядерной программе, участвовал в выработке СВПД (Совместного всеобъемлющего плана действий) в 2015 году и считается одним из немногих иранских дипломатов, способных вести диалог с Западом без идеологических деклараций. Вскоре после первого раунда в Маскат прилетел Али Лариджани, секретарь Совета национальной безопасности Ирана — это говорит о том, что переговоры курирует не только МИД, но и силовой блок.
Со стороны США переговоры ведет Стив Уиткофф — спецпосланник Дональда Трампа, бизнесмен и давний партнер семьи президента США. Выбор Уиткоффа, а не кадрового дипломата, показывает, что Вашингтон рассматривает процесс как сделку. В переговорах участвовал и адмирал Брэд Купер, командующий Центральным командованием США (CENTCOM), что подчеркивает военное измерение. Присутствие военного на переговорах по ядерной программе — редкость, и оно указывает на то, что США связывают переговоры не только с обогащением урана, но и с региональной безопасностью, действиями иранских прокси и морскими угрозами.
Официально на столе переговоров — ядерная программа Ирана. Тегеран настаивает, что готов обсуждать только этот вопрос. За этим стоит более широкий расчет. Иран хочет снятия санкций — достаточного, чтобы разморозить часть активов, вернуть доступ к международной финансовой системе и возобновить легальный экспорт нефти. Обсуждается формат «промежуточной сделки»: Иран замораживает обогащение на определенном уровне, возвращает инспекторов МАГАТЭ, а США предоставляют ограниченное санкционное послабление.
Для Вашингтона приоритет — в управляемости. Нестабильный Иран, способный на резкие шаги — военные провокации, закрытие Ормузского пролива, передача оружия союзникам — представляет большую угрозу, чем репрессивный, но предсказуемый режим. Переговоры — способ взять паузу и избежать эскалации.
Однако действия Вашингтона выдают стратегию кнута и пряника. Одновременно с переговорами США вводят новые санкции против иранских танкеров, усиливают военное присутствие в регионе — обсуждается направление второго авианосца в Персидский залив — и продолжают давление на иранские прокси. Это осознанная тактика: переговоры идут на фоне демонстрации силы.
За этим скрывается более широкий геополитический расчет. Вашингтон действует не только против Тегерана — он действует против формирующейся оси Иран-Китай-Россия. Иран все плотнее интегрируется в китайскую экономическую орбиту: Пекин остается крупнейшим покупателем иранской нефти, инвестирует в инфраструктуру, предоставляет технологии. Для США давление на Иран — способ вбить клин между Тегераном и глобальным Югом, показать, что альянс с Вашингтоном надежнее китайских гарантий. Переговоры в Маскате — не только попытка заморозить ядерную программу, но и сигнал Китаю: США способны управлять ситуацией в ключевых регионах.
Для Израиля эта динамика создает сложную картину. Переговоры снижают вероятность резкой эскалации. Но они не решают фундаментальной проблемы: Иран продолжает обогащение, сохраняет ядерную инфраструктуру и не отказывается от поддержки «оси сопротивления». Промежуточная сделка может заморозить ситуацию на несколько лет, но не изменит стратегический вектор. Для Иерусалима окно для превентивных действий сужается, но не закрывается — и решения придется принимать в условиях неопределенности.
Первый раунд завершился без прорыва, но стороны договорились о продолжении консультаций. Это классический признак хронической фазы: переговоры будут идти долго, без четких дедлайнов и драматических результатов. Это механизм управления кризисом, где каждый понимает, что настоящие решения впереди.
Цена выживания
Переговоры для Тегерана — необходимость, продиктованная состоянием режима. Внутренний кризис легитимности в последние два года перешел в острую фазу. Протесты 2022-2023 годов, начавшиеся после гибели Махсы Амини, были подавлены с беспрецедентной жесткостью. Сотни погибших, тысячи задержанных, десятки показательных казней окончательно разрушили миф о «народной республике». Режим держится исключительно на силе.
Экономическое измерение кризиса не менее важно. Санкции за шесть лет превратились в структурную проблему. Иранская экономика адаптировалась — теневой экспорт нефти, бартерные схемы с Китаем и Россией, криптовалюты. Но адаптация не равна устойчивости. Бюджет под давлением, инфляция 40-50% годовых, реальные доходы падают. Государство урезает субсидии на хлеб, топливо, электричество — что провоцирует новые волны недовольства. Каждое повышение цен — потенциальный триггер для протестов.
Санкционное послабление со стороны США — даже частичное — становится способом выиграть время. Если Вашингтон разморозит часть иранских активов (миллиарды долларов) или предоставит лицензии на ограниченный экспорт нефти, это позволит пополнить бюджет, стабилизировать валюту и отложить болезненные решения. Переговоры — тактическая передышка. Режиму нужно снизить внешнее давление, чтобы сосредоточиться на внутреннем контроле.
Однако внешняя пауза не решает фундаментальной проблемы: режим утратил способность производить смысл. Исламская революция создавалась как проект справедливости, антиимпериализма и морального превосходства. Сегодня она держится на репрессиях. Идеология не исчезла, но перестала работать как мобилизационный инструмент. Антиамериканская риторика воспринимается как ритуал, а не живое убеждение. Молодое поколение, составляющее большинство населения, не помнит революции и не разделяет ее ценностей.
Эта утрата идеологической опоры имеет последствия и для внешней политики. Иран все реже выступает как экспортер революционной модели. Поддержка «оси сопротивления» — «Хезболлы», «Хашд аш-Шааби», хуситов — продолжается, но определяется прагматическим расчетом, а не идеологической солидарностью. Союзники Тегерана это чувствуют и действуют исходя из собственных интересов. Политический ислам в иранском исполнении распадается на локальные формы.
Для Израиля это создает противоречивую ситуацию. Ослабление идеологического давления снижает риторическую угрозу. При этом режим, утративший идеологию, но сохраняющий военную инфраструктуру и ядерные амбиции, может стать еще более непредсказуемым. Загнанный в угол внутренним кризисом, режим способен пойти на резкие шаги во внешней политике — не из идеологических соображений, а из стремления отвлечь внимание или продемонстрировать силу перед истеблишментом.
Именно поэтому переговоры, даже если приведут к промежуточной сделке, не дают ответа на главный вопрос: что будет с Ираном после того, как закончится выигранное время? Режим может продержаться дольше, чем ожидают критики — репрессивные аппараты эффективны, оппозиция раздроблена, альтернативы не сформулированы. Но чем дольше он держится на силе, тем глубже разрыв между властью и обществом.
После символов
Ближайшие месяцы покажут, способны ли переговоры привести к промежуточной сделке. Наиболее вероятный сценарий — затяжной процесс без четких дедлайнов. Для Вашингтона это приемлемо — переговоры снижают риск эскалации. Для Тегерана — вынужденно, но удобно: режим получает передышку.
Однако этот сценарий устойчив только при отсутствии внешних шоков. Триггерами срыва могут стать несколько факторов.
- Действия Израиля. Если Иерусалим примет решение о превентивном ударе по иранским ядерным объектам, переговоры рухнут, и Тегеран окажется перед выбором: либо ответить и спровоцировать региональную войну, либо проглотить удар и признать слабость.
- Внутренние протесты. Новая волна массовых выступлений может заставить режим ужесточить репрессии настолько, что Вашингтон не сможет продолжать переговоры без политических издержек.
- Действия иранских прокси. Удар хуситов по американским базам, атака «Хезболлы» на израильские цели — все это может вынудить США ответить силой и заморозить дипломатический процесс.
Сценарий региональной войны остается на столе. Для Ирана открытый конфликт — гарантированное поражение. Для США война с Ираном — дорогостоящая авантюра без ясных целей. Для Израиля превентивный удар — крайняя мера, чреватая ракетными обстрелами и региональной эскалацией. Но именно потому, что никто не хочет войны, она остается возможной — как результат цепи просчетов, провокаций и неверных сигналов.
Однако даже если переговоры не сорвутся и война не начнется, фундаментальная проблема останется: режим в Иране обречен. Не обязательно в ближайшие месяцы, но стратегически. После масштабного подавления протестов, после тысяч жертв и показательных казней, после того как власть порвала символический контракт с обществом, дороги назад нет. Режим может держаться долго — на репрессиях, на адаптации к санкциям, на отсутствии организованной альтернативы. Но он больше не способен легитимизировать свое существование и живет в состоянии перманентного кризиса.
Вопрос не в том, упадет ли режим, а в том, что придет ему на смену. Иран — многонациональное общество без единого нарратива. Клерикальная модель долгое время служила объединяющим каркасом. Ее крах создаст вакуум. Возможны технократический авторитаризм, гибридная модель с элементами секуляризации, попытка вернуться к монархическому символу как доидеологическому образу единства. Но ни один сценарий не гарантирует стабильности. Иран войдет в длительный переходный период — затяжной поиск новой идентичности.
Для Израиля это означает несколько вещей.
- Окно для превентивных действий сужается, но не закрывается. Если переговоры приведут к промежуточной сделке, у Иерусалима будет несколько лет относительной предсказуемости — но не гарантий. Если переговоры сорвутся, Израиль окажется перед необходимостью действовать в условиях высокой неопределенности.
- Ослабление идеологического давления не означает исчезновения военной угрозы. Режим, утративший миссию, может стать еще более прагматичным и циничным — а значит, и более опасным.
- Падение иранского режима не принесет автоматической стабильности. Хаос в Иране, борьба за власть, фрагментация создадут новые риски для региона, включая неконтролируемое распространение оружия и технологий.
Главный вывод для израильского читателя: Иран перестает быть идеологическим врагом и превращается в нестабильного соседа. Это не облегчает задачу, а усложняет ее. Вместо предсказуемого противника с ясной повесткой Израиль будет иметь дело с государством в затяжном кризисе, способным на резкие и иррациональные шаги. Переговоры США и Ирана могут отсрочить момент выбора, но не отменят его. И когда этот момент наступит, решения придется принимать быстро — без иллюзий и без запасных вариантов.