26 февраля Музей Израиля устроил торжественную презентацию новых выставок зимнего сезона 2026 года — перед журналистами выступили представители дирекции, а затем кураторы экспозиций провели краткие экскурсии по залам музея, в которых их стараниями удалось разместить все: от древних свитков до ультрасовременных инсталляций и от старинных географических карт до израильских рекламных плакатов первых десятилетий существования государства. Среди посетителей мероприятия был и корреспондент «Сегодня» — 28 февраля мы собирались выпустить большой гид по выставочным пространствам главного израильского музея.
Но тут, как часто говорят в последнее время, «что-то случилось». Война заставила музей в срочном порядке разобрать экспозиции и переместить произведения искусства в безопасные пространства, а нас — отложить публикацию материала до лучших времен. Лишь на прошлой неделе Музей Израиля вновь открылся для публики, хотя и не полностью: самый ценный экспонат — оригинал свитка пророка Исайи, найденного в Кумране: в «Храме книги» на территории музея выставлена его факсимильная копия — пока увидеть нельзя.
Тем не менее, многие другие выставки вновь открыты, более того — 22 апреля в честь Дня независимости Музей Израиля объявил бесплатный вход. Поэтому с почти двухмесячным опозданием (и осознавая шаткость положения израильских культурных институций, рискующих вновь закрыться для публики при любом новом обострении обстановки), ниже — рассказ о четырех интереснейших экспозициях, которые можно посмотреть в столице.
Карты Святой Земли
Полное название выставки: «Между знанием, верой и картиной мира. Карты Святой Земли из коллекции Чинн» (до 6 июня). Внутри — редчайшие образцы картографии эпохи Возрождения и Нового времени, которые британские филантропы сэр Тревор и леди Сьюзен Чинн собирали на протяжении полувека.
Территория Эрец Исраэль всегда манила европейцев — однако до развития железнодорожного и тем более авиасообщения лишь немногим удавалось ее посетить. Остальные довольствовались разглядыванием карт, созданных их более удачливыми и предприимчивыми соотечественниками — путеводители по Святой Земле, которые европейские путешественники составляли по меньшей мере с XV века, становились настоящими бестселлерами. Каждая карта — индивидуальна и отражает не только особенности географии региона, но и концептуальный и стилистический выбор художника.
Выставка — настоящий подарок всем любителям копаться в деталях: некоторые экспонаты снабжены в том числе мультимедийными версиями, позволяющими рассмотреть их во всех подробностях. На картах, помимо рельефа местности и узнаваемых объектов — таких, как Старый город Иерусалима — изящные графические вензели, цитаты и сценки из Священного Писания, а также другие захватывающие декоративные элементы. Среди самых запоминающихся экспонатов — гигантская карта «Terrae Sanctae seu Terrae Promissionis nova descriptio» («Новое описание Святой Земли или Земли Обетованной») Арнольда и Николаса ван Геелкеркенов, состоящая из десяти листов гравюр, соединенных друг с другом (Нидерланды, начало XVII века). На ней регион показан разделенным между двенадцатью коленами Израиля, внутрь художники сумели уместить более 800 эпизодов из Библии, а также книг Иосифа Флавия.
Обертоны: звук и искусство
Саунд-арт — относительно новый междисциплинарный вид искусства, трактующий звук (а не, скажем, изображение) как основную выразительную единицу. Выставка «Обертоны: звук и искусство» (до 31 августа) — вероятно, крупнейший кураторский проект, посвященный саунд-арту, в истории израильского музейного дела: под него отведено сразу несколько залов. В основе программы — идея культового произведения «4’33”» Джона Кейджа: как известно, в нем на протяжении четырех минут и тридцати трех секунд не звучит ни одной ноты, а «содержанием» сочинения становятся посторонние звуки в зале и за его пределами.
Работы, представленные на выставке, по-разному художественно осмысляют звук: среди их авторов — и Кейдж, и, к примеру, Василий Кандинский, и представители движения «Флюксус», и современные израильские художники, продюсеры и музыканты. В экспозиции, по ощущению, нет единого нарратива — но именно в этом и заключается ее преимущество: знакомство широкого зрителя с саунд-артом логично начать прежде всего с демонстрации многообразия индивидуальных подходов к этой необъятной теме.
Так, американский художник Кристиан Марклей визуально «раздвинул» обыкновенный аккордеон, превратив его в извилистую «змею» 13-метровой длины — яркая метафора музыки как искусства, протяженного во времени. Напротив работы Марклея — пестрые плакаты психоделических дизайнеров 1960-х, анонсировавшие выступления Grateful Dead, Джими Хендрикса и других рок-классиков: в них улавливается отчаянное стремление визуально отразить сокрушительную энергетику новой популярной музыки эпохи. В отдельном закутке — настоящий модульный синтезатор Роберта Муга: инструмент, способный порождать новые, не встречавшиеся ранее в живой природе звуки.
Среди ярких израильских работ — инсталляция Гая Гольдштейна, переосмысляющая одну из вагнеровских опер, а также «Эпилог» Ури Вайнштейна: «хор» из расставленных полукругом громкоговорителей, которые, как заевшая пластинка, исполняют первые несколько тактов легендарной «Песни мира» Яира Розенблюма и Янкеле Ротблита.
Творческая натура: плакаты Песаха Ир-Шая
В отличие от «Обертонов», «Творческая натура» (до 6 июня) — совсем небольшая выставка: полтора-два крохотных зала. Тем не менее, пройти мимо нее практически невозможно — яркие цвета плакатов Песаха Ир-Шая привлекают взгляд издалека. Родившийся в Будапеште, он работал в Тель-Авиве еще в 1920-е годы, но затем вернулся в Венгрию, где стал одним из лидеров местного модернистского графического дизайна. Ир-Шай не успел покинуть Будапешт до Второй мировой войны и был брошен в лагерь, из которого ему удалось выйти — и вновь перебраться в Эрец-Исраэль — по итогам договоренности Рудольфа Кастнера с нацистами, которая спасла жизни более 1500 венгерских евреев.
Здесь Ир-Шай поставил свое уникальное чувство цвета и формы на службу молодому государству, создавая цепкие, приковывающие взгляд плакаты в том числе для официальных институций — от программ национального займа до зоопарков. Его работы геометрически выверены, колористически изобретательны и зачастую содержат в центре композиции запоминающийся центральный образ. А еще Песах Ир-Шай захватывающе играл с шрифтами, находя оригинальные художественные решения для ивритских букв — востребованным дизайнером он оставался до самой смерти в 1968 году.
Впрочем, возможно, самая сбивающая с ног часть выставки — не коммерческие работы израильского периода, а сравнительно неброские, монохромные этюды, сделанные им в лагере Берген-Бельзен. Внутренний конфликт между «рекламной» стилистикой искусства Ир-Шая и обстоятельствами создания этих работ добавляет им резонанса — несмотря на их небольшой размер и вроде бы «скромный» характер.
«Эпохи мира»: грандиозная работа Ансельма Кифера
Наконец, еще одна небольшая, но впечатляющая выставка — вся построенная вокруг одной-единственной (но как раз весьма масштабной) работы: четырехметровой инсталляции Ансельма Кифера под названием «Эпохи мира» (до 18 декабря). Работа выдающегося немецкого художника, первая ретроспектива которого в Израиле прошла еще в 1980-е годы, была передана в дар Музею Израиля к 60-летию и экспонируется наряду с другими произведениями современного искусства из музейной коллекции.
Формально она состоит из набросанных друг на друга по принципу художественного беспорядка холстов, между которыми — книги, фотографии, камни, сгоревшие цветы, обломки скальной породы. Все вместе — прозрачная метафора истории человечества: археологических (и палеонтологических) слоев, на которых зиждется современная цивилизация. От грубого основания к небольшим объектам на вершине, «Эпохи мира» — это овеществленный образ развития жизни на Земле и одновременно, как представляется, — напоминание о ее хрупкости: конструкцию не назовешь тектонически устойчивой, в ней все набросано как придется и, по ощущению, держится на честном слове. Помимо прочего, в сегодняшнем контексте инсталляция — особенно издалека — разумеется, напоминает и огромную руину: ассоциация, возможно, непредумышленная, но стойкая и почти неотвратимая.