«Сегодня» возобновляет публикацию авторской литературной колонки Бориса Лейбова. Отныне каждый месяц Лейбов — которого мы когда-то аттестовали как «писателя и, пожалуй, одного из самых тонких читателей своего поколения» — будет рассказывать на нашем сайте об интересных русскоязычных книгах, которые выходят в издательских домах, работающих за пределами постсоветского пространства, в том числе — в израильских. Тексты Лейбова — не только заинтересованная, неравнодушная хроника актуального литературного процесса, но и стимул пополнить домашнюю библиотеку, заодно поддержав независимые издательства, деятельность которых из года в год не дает этому самому процессу заглохнуть. В первой колонке после долгого перерыва — рассказ о двух прозаических работах драматурга Михаила Калужского, принципиально разных по стилю и содержанию.
«Несколько историй»
В 2024 году в издательстве книжного магазина «Бабель» (Тель-Авив) вышел первый прозаический текст драматурга Михаила Калужского — «Несколько историй». Повесть это или роман — совершенно неважно. Важно другое: это 175 страниц подлинного удовольствия от самого процесса чтения.
Язык Калужского прост и прозрачен. Он не перегружен неожиданными сравнениями и прилагательными, под тяжестью которых порой становится нечем дышать. «Несколько историй» читаются легко и непрерывно — так, как в детстве читался Дюма. Дюма-отец, разумеется.
Название не обманывает: читателю действительно представлены несколько историй из жизни героя — лингвиста и переводчика с несуществующего ружнецкого языка. Протагонист Шмелин поразительно узнаваем, хотя и полностью вымышлен. Это эмигрант, живущий в Берлине накануне войны. Не Первой и не Второй — а нынешней. Это интеллигент, чье единственное оружие — вежливость и чей спокойный голос кажется давно знакомым. Он — единственный в мире переводчик с ружнецкого языка на русский.
Одного этого факта, казалось бы, достаточно, чтобы привлечь внимание читателя. Перед нами замечательный образ языкового и экзистенциального одиночества.
Сюжетные уловки, клиффхэнгеры и прочие литературные приемы, призванные удерживать внимание читателя, Калужского не интересуют. И все же мы, сами не понимая почему, неотрывно следуем за Шмелиным: когда тот бродит по Берлину, когда встречает в поезде свою любовь Марину, когда проваливается в воспоминания, знакомые почти каждому образованному эмигранту.
Если бы «Несколько историй» были не книгой, а картиной, мне представился бы Сизиф, похожий на высоколобого Сирина. Его ноша — узелок, полный вещей-символов: мельхиоровый подстаканник, книги, вырванные из контекста домашних библиотек его предков от Новосибирска до Риги. И вот стоит этот Сизиф на тонком льду, отяжеленный понятным каждому эмигранту прошлым. А подо льдом — не вода, а чудовищная наша действительность, в которую Шмелин вот-вот провалится. Но он, в отличие от читателя, еще ничего об этом не знает. Он продолжает строить планы и собирается счастливо жить.
«Легенда о Карагай»
Два года спустя, в 2026-м, выходит второй текст Калужского. И, признаться, я ожидал чего угодно, но только не того, что прочитал.
«Легенда о Карагай» — роман в сорока некрологах. Настолько непохожий на предыдущую книгу, насколько это вообще возможно.
Во-первых, это реабилитирующий порядком надоевший постмодернизм текст, действительно собранный из четырех десятков некрологов. Во-вторых, это детектив: покойный и его тайна открываются нам по мере чтения бесконечных «умер», «не стало», «покинул этот мир». В-третьих, это филигранная работа с русским языком, ведь сорок разных некрологов заставили автора сорок раз менять стиль, интонацию и сам способ письма.
Удивительна и разница литературных подходов двух книг. Если живого героя первой мы видим в цельном зеркале, то образ героя второй, уже мертвого, складывается из осколков.
Многие из нас собирали в детстве пазлы. Так вот, Калужский вернул мне эту радость участия. Каждый некролог был отдельной картинкой, и лишь последняя позволила увидеть портрет героя целиком.
А о третьей, еще не написанной книге Калужского теперь остается гадать голосом Гоголя: «Здесь черт знает что будет происходить».
И как читатель я бесконечно рад тому, что Калужский не подхватил самую распространенную болезнь русскоязычных писателей — писать всю жизнь одну и ту же книгу. Что неплохо, если ты Гончаров. Но никто не Гончаров.