Мы продолжаем необычный новый проект «Из миража, из ничего: возвращение потерянных еврейских колен», касающийся одной из самых древних и волнующих загадок истории еврейского народа. Речь идет о пропавших десяти (из 12) коленах Израилевых, чей след тщетно пытались отыскать историки и следопыты всех времен.
И вдруг последнее столетие стало порой являть своего рода мистические знаки, которые то косвенно, а то и впрямую указывали на всплывших из небытия предполагаемых потомков исчезнувших колен.
Александр Майстровой и Марк Котлярский — известные израильские журналисты и писатели — решили в рамках проекта познакомить нашу читательскую аудиторию с сенсационными исследованиями последнего времени. Они обобщили и проанализировали материалы, доселе не слишком известные русскоязычной читающей публике.
Итак, что же такое пропавшие и вновь появляющиеся еврейские колена? Об этом — документальное повествование, больше напоминающее настоящий исторический детектив.
Часть 10. Бней-Моше — перуанские марраны
Один из наиболее ярких и уникальных примеров возрождения еврейского духа среди потомков марранов, которые по всей логике истории и здравого смысла, должны были давно-давно раствориться в местных народностях и культурах, — история Бней-Моше из Перу.
Бней-Моше — самоназвание смешанной группы из индейцев и потомков испанских переселенцев. Сосредоточены они главным образом в районе города Кахамарка на Севере Перу. Известно, что прошлом в Кахамарке, удаленной от колониальной администрации и церковных сановников в Перу, селились бежавшие из Испании марраны, однако возрождение их в качестве евреев уже в наше время носит драматический, даже мистический характер.
Бней-Моше появились в Кахамарке в 1961 году, и лидером их был Сегундо Вильянуэва, принявший впоследствии еврейское имя Зрубавель Цадкия и живущий ныне в Израиле. Подростком Вильянуэва получил от отца Танах с напутствием хранить его и изучать, так как «книга эта — истинная». После прочтения Танаха и изучения иудаизма Вильянуэва не только сам перешел в еврейство, но и собрал вокруг себя многочисленных последователей. Именно это обстоятельство и является, пожалуй, главной загадкой в истории «сыновей Моисея».
Можно предположить, что Сегундо Вильянуэва принадлежал к одному из этих семейств. Значительно труднее понять, каким образом ему удалось так быстро убедить в своей правоте десятки других жителей Кахамарки, многие из которых были чистокровными индейцами? И почему потомки марранов, если они так успешно смогли уберечь от гибели еврейское наследие в Перу, оказались совершенно неспособны сделать это в других местах?
Предположение о том, что маленькая и сформировавшаяся только в конце XIX столетия еврейская община Лимы могла хоть сколько-нибудь повлиять на племена, живущие в отдаленных горных районах северного Перу, исключается полностью. Даже могущественная католическая церковь оказалась не в состоянии полностью изменить образ жизни и воззрения живущих здесь людей. Новые идеи, концепции и представления, захлестнувшие Америку и Европу в послевоенные десятилетия, пришли сюда с запозданием и в виде столь «усеченном», что вряд ли можно говорить и об их влиянии.
Таким образом, остается согласиться с версией, согласно которой горстка марранов, поселившихся здесь, смогла не только сохранить еврейство среди своих потомков, но и распространить учение Торы на местных индейцев. Доводы в пользу этого не вполне убедительны, но иного объяснения просто не существует.
От католичества — к иудаизму
Путь к еврейству Сегундо Вильянуэвы, его младшего брата Оливьеро (сегодня — Мордехай Меир, также живущий в Израиле) и их первых немногочисленных сподвижников был долгим и трудным. В 1954 году они отошли от ортодоксального католичества и присоединились к группе радикально настроенных протестантов-фундаменталистов, по своим взглядам и представлениям очень близких к евреям. Вместе с евангелистами они читали Пятикнижие и еврейских пророков, изучали иврит — язык Священного Писания. Они полностью изменили привычный образ жизни и, подобно своим новым единомышленникам, стали убежденными вегетарианцами.
Тем не менее, протестантский фундаментализм был не конечной станцией, а лишь промежуточной остановкой в их духовной эволюции. Вера в Христа оказалась последним барьером на пути разрыва с христианством. Барьер этот был преодолен спустя семь лет, когда братья Вильянуэва решили оставить евангелистов и создать собственную общину, основывающуюся исключительно на еврейских заповедях и традициях. Из года в год к братьям Вильянуэва присоединялись все новые жители Кахамарки, считавшие себя евреями, хотя и не зарегистрированные как таковые. В 1967 году их община насчитывала уже 200 человек.
Как и следовало ожидать, появление «еврейской секты» в Кахамарке не осталось незамеченным. Местные жители, с их суровым укладом жизни, богобоязненностью и предрассудками, ревниво-болезненно воспринимали любые, даже незначительные отступления от общепринятых норм. Они могли простить уход от «истинной веры» одному «сумасшедшему», но появление двух сотен сектантов выглядело покушением на церковь и местные традиции. Столкнувшись с неприязнью и ожесточением земляков, братья Вильянуэва вместе со своими единомышленниками покинули Кахамарку и отправились в джунгли Амазонки. Там они создали поселение, которое по стилю бытия и образу поведения оказалось чем-то средним между кибуцем и иешивой.
Чередуя сельскохозяйственные работы с изучением Торы, они достигли определенных высот в познании иудаизма и решили, что достойны, наконец, вести диалог с истинными евреями, о которых до тех пор знали только понаслышке. Впрочем, притяжение между перуанцами, вставшими на путь иудаизма, и собственно евреями к этому времени было уже взаимным. В 1969 году сефардский раввин Авраам Бен-Хамо из Лимы, прослышавший о «странных людях», готовых пожертвовать чем угодно за право быть евреями и бежавших от своих соотечественников в дебри Амазонки, решил во что бы то ни стало установить контакт с ними. Его старания увенчались успехом: Бен-Хамо стал первым евреем, открывшим миру перуанских сектантов и поведшим их за собой в талмудический иудаизм.
Впрочем, любое познание имеет, как известно, свою оборотную сторону. Чем глубже последователи Вильянуэвы приобщались к еврейской мудрости, тем сильнее становились разногласия между ними о том, каким путем надо следовать дальше. Время единения, согласия и первопроходческого энтузиазма осталось позади. Начался новый этап, требовавший новых решений.
Часть группы отказалась безоговорочно принять установления ортодоксального иудаизма, откололась от ядра секты и растворилась в Перу. Другая, во главе с Виктором Чико, не желая более скрывать свои убеждения и вести отшельнический образ жизни, вернулась в «большой мир» — в Кахамарку. Большинство также оставили джунгли, но не пожелали жить среди своих бывших единоверцев-католиков — и поселились в заброшенном маленьком селении Эль-Мильгаро, расположенном всего в восьми километрах от Кахамарки. Если говорить об элементарных удобствах, то трудно было найти что-нибудь менее приспособленное для цивилизованной жизни, чем эта индейская деревушка. Здесь не было ни электричества, ни водопровода, сообщение с городом сводилось к минимуму, а о такой роскоши, как почта и телеграф, вообще говорить не приходилось.
Впрочем, Сегундо Вильянуэву и его сподвижников испытания не пугали, а общения с внешним миром они не искали. Напротив, в них росла убежденность, что, преодолевая трудности, они еще больше закаляют свою веру. Все свои силы они направляли не столько на создание комфортных для себя условий, сколько на изучение иудаизма. Спустя несколько лет после их прибытия в Эль-Мильгаро там появилась синагога. Выстроенная без всякой помощи со стороны, она стала предметом гордости маленькой общины, но не спасла ее от дальнейшего раскола.
Спустя некоторое время брат Сегундо — Оливьеро отправился с несколькими десятками человек в Лиму и основал там крохотную общину. Оливьеро уже мечтал о чем-то большем, чем формальный переход в еврейство. Его наивысшей целью была репатриация в Израиль. А для этого ему надо было выйти на израильских раввинов и чиновников. С помощью все того же Бен-Хамо, восторженно пестовавшего своих подопечных, Оливьеро установил связь с израильским посольством в Лиме.
Встреча Бней-Моше с Израилем
Однако прерогатива выступать перед израильтянами в качестве представителя общины выпала не Оливьеро, а уже упомянутому выше Виктору Чико из Кахамарки. Пока Сегундо Вильянуэва возводил синагогу в Эль-Мильгаро, а его брат завязывал знакомства с израильскими раввинами и дипломатами, Виктор Чико, преодолевая неприязнь жителей Кахамарки, сумел создать общину в 300 человек и не без основания заявил о своем праве выступать от имени всех иудействующих перуанцев. В 1981 году он как полномочный посол общины и ее лидер отправился в Иерусалим. Вернулся Чико с восторженными рассказами, фотографиями израильских синагог, песнями и видеокассетами. С этого момента вопрос о репатриации «сынов Моисея» в Землю Обетованную был решен.
А пока что в общине выросло уже второе поколение молодых людей, и их решимость и желание стать подлинными евреями, то есть пройти гиюр, были не меньшими, чем у их отцов. Иегошуа Вильянуэва, сын Сегундо, прожив несколько лет в еврейской общине в Лиме, в совершенстве изучил иврит, а также религиозный уклад и установления иудаизма. Он уже ничем не отличался от религиозных евреев, живущих по всему миру — от Лимы до квартала Меа-Шеарим в Иерусалиме. Младший Вильянуэва научился читать молитвы, накладывать тфилин и укреплять мезузы на дверных косяках. Он знал все галахические предписания и обучил им сначала своих близких, а затем и остальных членов общины. «Сынам Моисея» не хватало лишь «пустяка» — стать, наконец, евреями не только фактически, но и формально.
Израильские раввины между тем с некоторым сомнением относились к идее перевода «еврействующих перуанцев» в иудаизм. Предприятие это казалось оправданным с точки зрения религиозной, но при этом рискованным с точки зрения государственной. Сомнения раввинов сводились к одному простому и совершенно не связанному с религией вопросу: не последуют ли примеру семей Вильянуэвы и Виктора Чико с их несколькими сотнями приверженцев десятки тысяч индейцев Латинской Америки, движимых желанием спастись от нищеты и коррупции, перебравшись в государство относительного социального благополучия, каковым является Израиль?
Решающую роль в судьбе перуанцев сыграл уже упоминавшийся выше раввин Элиягу Авихайль. Практически в одиночку он сдвинул гору сомнений, бюрократизма и косности.
Летом 1988 года в Перу вылетела группа раввинов для изучения, по их собственному определению, «образа жизни общины» и рассмотрения вопроса о гиюре. Трудно сказать, к каким выводам они пришли бы, не найдись за океаном столь же неистовый поклонник перуанцев, как Авихайль в Израиле. Раввин Авраам Бен-Хамо сделал все, чтобы привлечь на сторону Бней-Моше духовных лидеров еврейской общины Лимы, и преуспел в этом. Когда ему на подмогу в Перу прибыл раввин Авихайль, лед сомнений израильского религиозного духовенства был сломлен окончательно. С личного согласия главного раввина Израиля Мордехая Элиягу первые 11 семей перуанцев (58 человек) прошли гиюр и спустя несколько месяцев приехали в Израиль.
Во тьме перуанской, или Перст Господень
Холмы Самарии вокруг поселения Алон-Море, возвышающегося над Шхемом, напоминают Гонсалесу Едидии предгорья Кахамарки, где он жил не так уж давно. Простор, безлюдье, редкие деревья, тянущиеся к небу среди камней, жар, идущий от земли днем, и прохлада ночью. Но все это не пробуждает у Гонсалеса ностальгических воспоминаний.
Его прошлая жизнь была неотделима от ощущения раздвоенности и незавершенности, непонятного ему самому, но мучительного и беспокойного. Он оставил на своей прежней родине многое, очень многое — родных, друзей, имущество, работу (он был учителем — профессия, весьма уважаемая в Перу), — но обрел корни. Те корни, от которых душа его, как лист, была оторвана когда-то и перенесена на другую землю, где так и смогла прижиться.
Гонсалес родился в семье с крепкими католическими традициями, и библейский наказ об «утверждении себя на путях Господа» не был для него пустым звуком. Он жаждал веры, но сомнения не давали ему утолить эту жажду. И поразительно: чем больше он вслушивался в церковные песнопения и колокольный благовест, тем острее чувствовал, как вязь католических кружев, подобно невидимой завесе, отделяет его от Бога.
«Я знал: мой путь — это путь постижения Бога. Но вера не могла быть полной, пока оставалось сомнение. А то, что я слышал и читал, не давало мне ответов на вопросы. Система церковных построений была полна “дыр”; не увидеть их казалось невозможным», — вспоминает Гонсалес.
Гонсалес Едидия говорит размеренно и неторопливо. Он сдержан и ничем не выказывает своего волнения. Но за его сдержанностью скрываются глубокие чувства. Он открыт, но открытость его не переходит в чрезмерную откровенность и доверительность. Он не кривит душой, не домысливает и не приукрашивает, но рассказ его, похоже, — лишь вершина айсберга. Ему не надо возвращаться в прошлое — оно живет в нем. Поток воспоминаний не размывает повествование, но наполняет его трепетом все еще не отгоревших переживаний.
В юности Гонсалес столкнулся с поразительным обстоятельством: все, что было связано с евреями, их традициями, преследованиями, которым они подвергались, Катастрофой, вызывало в нем повышенный интерес. Он не мог объяснить это даже самому себе.
Еще труднее было понять, почему, беря в руки книгу, он открывает ее по-еврейски — с конца. «Я делал это совершенно безотчетно. Как еврей, который просто не представляет себе, что можно вести себя иначе. Когда мне надо было помыть миску, я не просто мыл ее, а, по сути дела, совершал процедуру омовения, как это принято у религиозных евреев. Уже позднее я узнал, что именно так следует делать по Галахе. Маму это выводило из себя. Ее злили мои странности. Меня и самого это удивляло, но я не мог изменить свои привычки, словно какая-то мистическая сила руководила мной», — рассказывает Гонсалес.
Он продолжал поиски Бога. Сомнения становились все мучительнее, желание обрести откровение — все острее. Гонсалес еще был убежден, что сможет найти ответы на свои вопросы в рамках христианской доктрины, но убежденность эта постепенно таяла. Разрыв с церковью произошел после участия в католическом семинаре в Лиме. Он ждал услышать объяснения, которые убедили бы его, — но услышал от церковных сановников тот же набор догм и постулатов, которые повторял приходской священник. «Горечь, раздражение, разочарование — все эти чувства владели мною, когда я возвращался в Кахамарку. Если бы не злость, охватившая меня, я бы, наверное, впал в отчаяние. Но злость придавала мне силы. Я вел себя вызывающе, вступал в конфликты, менял занятия, неделями и даже месяцами не бывал дома. Я совершенно отошел от религии, перестал посещать церковь, забросил чтение святых книг и прекратил попытки понять свое предназначение», — продолжает Гонсалес Едидия.
Настало время, когда он отвернулся от Бога. Но Бог не отвернулся от него. Встреча, ниспосланная ему свыше, была знаком, указывавшим: путь к истине надо искать не вовне, а внутри себя. Как это часто бывает, послание было прочитано и распознано не сразу. И то, что впоследствии представлялось Божественным провидением, вначале было воспринято всего лишь как занятная коллизия.
Судьбоносное знакомство
Через год после злополучного семинара Гонсалес познакомился с девушкой, которая стала его женой. В отличие от него, она никогда не испытывала мук сомнения, хотя и была глубоко верующим человеком. Но религиозность ее носила характер столь же определенный, сколь и странный. Как и все жители Кахамарки, как и сам Гонсалес, она была католичкой, но... влюбленной в иудаизм.
Столь необъяснимый и даже курьезный для подавляющего большинства жителей Перу интерес она переняла у своего отца и постоянно затевала с Гонсалесом диспуты на эту тему, что вызывало в нем одновременно и любопытство, и подспудное раздражение.
Любопытство — из-за несознаваемой им самим тяги к еврейству и чувства приобщения к тайне, коей было для него, католика, учение Моисея. А раздражение... Он не понимал свою подругу с ее повышенным интересом к еврейским священным книгам и еврейским молитвам, а еще меньше понимал себя. Его увлекала еврейская история, его интриговала загадочность и уникальность еврейской культуры, но менее всего он думал о том, чтобы этот интерес перевести в религиозное русло и «перевоплотиться» в еврея. Кроме того, доводы девушки его не убеждали. Он был достаточно начитан для того, чтобы противопоставить ее убежденности в избранности иудаизма не менее веские аргументы о превосходстве христианской религии. Все их споры носили для него умозрительный характер. Он не вкладывал в них душу. И тем ошеломительней стало откровение.
«Как-то раз она пригласила меня поехать в синагогу в Кахамарке. Это было как раз во время Песаха. Помню, что никакого внутреннего трепета я не испытывал, только поверхностное любопытство. После некоторых колебаний я согласился, и это стало решением, перевернувшим мою жизнь. В тот Песах, сидя среди евреев, поднимавших бокалы с вином за Исход из Египта и окунавших зелень в воду, символизировавшую “слезы скитания”, я почувствовал нечто такое, чего никогда не испытывал раньше. Я ощутил себя евреем, блуждающим среди пустыни, изнемогающим от жажды и алчущим ответа. Это было как удар током. Я не спрашивал себя, правы ли эти люди, прав ли я сам в своих ощущениях. Я понял, что это — мое. Это я вышел из своего Египта».
Для Гонсалеса, как и для всех «сынов Моисея», принятие еврейства и переезд в Израиль стало главным событием и главным испытанием в жизни. Справились с ним не все. Некоторым из последователей Вильянуэвы так и не удалось увидеть Землю Обетованную. Гонсалес вспоминает своего знакомого, который трижды пытался сдать экзамен на знание еврейских законов и трижды становился жертвой несчастного стечения обстоятельств. Словно злой рок все время опережал этого человека. В первый раз он не смог прибыть в Лиму из-за ливневых дождей, размывших дороги в столицу. Во второй раз накануне экзамена его скрутила болезнь, а когда он выздоровел, израильские раввины уже вернулись на родину. На третий раз он все же добрался до Лимы и предстал перед раввинами, но до того растерялся, что не смог вразумительно ответить ни на один вопрос.
Гонсалес убежден: дело здесь не в случайности, а в божественном вмешательстве. «Творец направляет нас, и далеко не всем дано право подняться в Святую Землю. Человек может мечтать о том, чтобы приехать сюда, но, если Бог этого не захочет, он никогда не сможет осуществить свою мечту. А другой даже не думал об этом, и, тем не менее, неожиданно для себя попадает в Израиль. У каждого свое предназначение».
Едидия рассказывает о смятении, охватившем его за несколько дней до экзамена. «Все это время я не отходил от письменного стола. Я читал книги по иудаизму, я зубрил своды законов, я проверял и перепроверял себя. В библиотеке Кахамарки мы перебрали все книги, хоть как-то связанные с еврейством. Меня бросала в дрожь мысль о том, что я не смогу ответить на вопросы. За несколько дней до испытания я начал поститься. Я молился и просил Бога позволить мне стать евреем и попасть в Израиль. Я постоянно мучил жену вопросами о кашруте, субботе, Галахе, праздниках, заповедях. В каком-то смысле я был ненормальным».
Отвечать Гонсалес должен был на иврите. И именно это едва не подвело его. «Они задали мне вопрос легкий, но совершенно неожиданный: «Что не надо делать в Йом-Кипур?» Все, кажется, просто, но проблема в том, что я растерялся. Я не понял, сказал ли раввин, задавший вопрос, «Йом-Кипур» или «Пурим». Меня выручила жена. Испанский язык очень легкий, журчащий. Я спросил у нее только одно слово. Она поняла и точно так же, с лету, ответила мне. Никто из раввинов не заметил. А может быть, не захотел заметить».
Бней-Моше совершают алию
В 1991 году, сразу после прохождения гиюра, Гонсалес и его жена продали все, что у них было, купили билеты на самолет и отправились в Израиль. По дороге они на день остановились в Риме, чтобы полюбоваться величественными католическими соборами и церквями, к которым уже, впрочем, не имели отношения. В Израиль они прилетели поздно ночью, спустя почти сутки после приезда большой группы своих соотечественников, которых торжественно встречали в аэропорту чиновники Сохнута — Еврейского агентства — и жители Алон-Море. Именно это поселение было сочтено оптимальным для Бней-Моше — из-за климатических условий и удаленности от больших прибрежных городов, которые «инки» недолюбливали.
Гонсалес был рад, что опоздал на торжества. «Мы не хотели никаких помпезных церемоний и поздравлений. Все было таким непостижимым, удивительным, ошеломляющим, что любая суета могла только испортить восприятие и нарушить ощущение неповторимости», — вспоминает он.
Об оставленном доме, работе и друзьях они не жалели, хотя их считали в Перу достаточно состоятельными людьми. Как и большинство их единомышленников, прошедших гиюр, они с легкостью пожертвовали своим имуществом и приехали в Израиль, имея очень незначительные сбережения. И хотя начало новой жизни на Земле Обетованной было трудным, никто из «сынов Моисея» не выразил желания вернуться назад. Даже тех, кто после десяти лет жизни в Израиле посетил бывшую родину, было немного.
Если бы не их настрой, они, возможно, почувствовали бы себя разочарованными и обиженными. Помощь, которую им оказали, была символической — деньги на элементарную утварь, мебель со вторых рук и поношенная одежда. Вскоре после прибытия семье Гонсалеса пришлось платить за все самой. В условиях отсутствия работы и временных заработков это было непросто. Они влезли в долги и смогли встать на ноги сравнительно недавно — спустя пять лет после приезда в Израиль, после того как Гонсалес устроился на должность заведующего хозяйством в местной школе.
«Мое счастье, — вспоминает он, — что я ничего не планировал, когда ехал сюда. Не строил иллюзий. Еще до принятия гиюра, когда только поверил, что попаду в Израиль, я сказал себе: “Будь что будет. Я должен принять Израиль таким, какой он есть”».
Гонсалесу это удалось. Он увидел разный Израиль и принял его. Он поднялся до Иерусалима и спустился до Тель-Авива. Убедился, что здесь, может быть, более чем где бы то ни было, святое удивительным образом сочетается с низменным и порочным. Что люди, исповедующие один Закон, в повседневности живут по законам, извлеченным из копилок едва ли не всех культур мира: «То плохое, с чем я столкнулся, не повлияло на меня. Я принял его, как неизбежное зло».
Гонсалес говорит, что счастлив. Счастлив потому, что его дети могут беспрепятственно изучать иудаизм, что у него установился хороший контакт с живущими в поселении людьми, что он (и это самое главное) находится в мире и согласии с самим собой.
В Перу было много того, чего ему недостает в Израиле, — и не только в материальном плане. «Мне кажется, что отношения между людьми там проще, естественнее. В хорошем, разумеется, смысле этого слова. Здесь люди более закрытые, рациональные. Я часто чувствую их интерес к собеседнику, любопытство, но определенная настороженность, отчужденность всегда присутствуют».
Во многом жизнь в Перу легче, чем в Израиле, несмотря на определенные различия в уровне благосостояния. В перуанском обществе она устойчивее и гармоничнее, нет таких противоречий и напряженности, как в израильском. Возможно, поэтому большинство евреев Лимы, религиозных и светских, предпочитают оставаться у себя дома, предоставляя своим вновь обретенным собратьям «утверждать себя на путях Господа».
Гонсалес не осуждает их: «Я не считаю, что евреи в Перу ошибаются, раз они не едут сюда. Просто иудаизм и тяга к Израилю в них существуют в «замороженном» состоянии. Зов еврейства проснется, когда настанет время — у каждого оно свое».
Перст Творца пока коснулся не их, а перуанцев, в чьих жилах, может быть, когда-то текла еврейская кровь. Второе поколение Бней-Моше уже говорит не на испанском, а на иврите, вступает в браки со старожилами Израиля и полно желания раствориться в израильской среде. А в это время в Лиму из Кахамарки продолжают стекаться десятки людей, в земной жизни переживших перевоплощение души. «Сыны Моисея» покидают страну инков.