Европа начала считать угрозы

Иногда для пробуждения не нужен взрыв — достаточно набора цифр, аккуратно разложенных по клеточкам. Когда политики начинают отвечать в процентах, это почти всегда означает одно: эмоции уже не справляются, и на стол кладут прагматику. Именно так выглядит эффект от исследования Israel Survey 2025, опубликованного European Leadership Network (ELNET): без громких лозунгов, но с цифрами, которые плохо укладываются в привычную картину европейских настроений.

Что это за опрос? 

Если верить опросу, около 70% европейских парламентариев оценивают отношения своих стран с Израилем как хорошие или скорее хорошие. Для континента, где в последние годы принято говорить об «изоляции Израиля», это звучит неожиданно. Еще показательнее сопутствующие данные: 68% участников выступают за расширение сотрудничества с Израилем; 92% считают, что Корпус стражей исламской революции должен быть признан террористической организацией; 73% называют Иран одной из ключевых угроз безопасности Европы — второй после России.

Важная оговорка: это не опрос европейского общества. Это не улица, не университеты и не социальные сети. Это опрос парламентариев — людей, находящихся ближе всего к механизмам принятия решений, к закрытым докладам спецслужб, к практической стороне политики. Поэтому он и звучит таким диссонансом к публичному дискурсу, в котором тон часто задают самые громкие, а не самые влиятельные.

Методологически исследование нельзя назвать идеальным. Выборка по странам крайне неравномерна, а сам ELNET — структура с выраженной произраильской ориентацией. Это не повод отбросить результаты, но повод читать их правильно: как индикатор настроений и языка элит, а не как абсолютную истину о Европе. Полностью отмахнуться от опроса не получается еще и потому, что политически значимые выборки в ключевых странах демонстрируют схожий тренд: на Израиль все чаще смотрят не через призму истории и морали, а через призму безопасности и технологий.

Новый язык — маркер нового мировоззрения? 

И здесь возникает первое важное наблюдение. Если бы речь шла о симпатии, цифры выглядели бы иначе и сопровождались бы иной риторикой. Но внутри этих данных явственно звучит другая логика: «сотрудничать», «угроза», «терроризм», «безопасность», «реформы», «решительные меры». Это язык, который появляется, когда элиты описывают проблему как внутреннюю, а не внешнюю.
Чтобы заземлить разговор, удобнее всего просто показать таблицу ключевых результатов.

Почти каждое значение в этой таблице — не столько про Израиль, сколько про рамку угроз, в которой Европа теперь видит сама себя. И здесь важно второе наблюдение: элиты начинают разделять «Иран как источник» и «КСИР как инструмент». Это уже не образ «далекой страны», а набор конкретных объектов политики.

Третье наблюдение — и, возможно, самое неприятное для Европы: в блоке про антисемитизм звучит признание смены источников угроз. Если элиты действительно называют исламистский и левый антисемитизм главными, а правый — менее значимым, значит Европа меняет само описание своей внутренней проблемы. Это уже не «память о прошлом», а «конфликт настоящего».

Отсюда и главный вопрос: почему это все стало проговариваться именно сейчас — и почему в центре оказывается Иран.

Страшный дядюшка Али вышел из сказки

Долгое время Иран в европейском сознании существовал в режиме удобной абстракции. Его воспринимали как проблему внешнюю, географически и ментально вынесенную за пределы повседневной европейской реальности. Радикальный ислам, связанный с Ираном, считался опасным, но периферийным явлением — чем-то, что можно локализовать и «социализировать» через институции благополучного государства. 

На самом деле Европа уже давно живет внутри этой угрозы. Просто не хотела называть ее своим именем.

Иран важен не только тем, что он делает, но и тем, какую модель государства он предложил миру после 1979 года. Это была одна из первых успешных попыток создать режим, где не идеология обслуживает государство, а государство — идеологию. 

Формально Иран не является персоналистской диктатурой. Это сложная система коллегиального управления, которую нередко сравнивают с позднесоветской моделью — с собственным «политбюро» в виде Совета экспертов и других надстроек. Однако за последние годы верховный лидер Али Хаменеи сумел выстроить такую конфигурацию элит и институтов, при которой ключевые рычаги принятия решений фактически сосредоточены вокруг его фигуры.

Политический ислам в иранской версии — это не «религия плюс политика», а полноценная система мобилизации, объяснения мира и легитимации насилия как инструмента выполнения исторической миссии.

Именно поэтому экспорт такого проекта не обязательно выглядит как «вторжение». Он выглядит как язык, который подхватывают радикальные среды: язык «сакральной борьбы», «унижения», «врага», «справедливости», «ответа». Европа слышит этот язык десятилетиями. Она сталкивалась с его практическими последствиями снова и снова — в радикализации, в насилии, в терроризме, в превращении антисемитизма в часть актуальной политической идентичности.

Это не новая проблема. Новым стало другое — факт ее признания.

Всерьез и надолго 

Европейские элиты постепенно приходят к пониманию, что исламский радикализм — это не временный сбой и не побочный эффект миграции, а устойчивая идеологическая экосистема. У нее есть интеллектуальные центры, каналы влияния, структуры, деньги, символы и дисциплина. И Иран в этой системе — один из важнейших источников: не единственный, но концептуально значимый. Он показал, как можно превратить религиозную доктрину в государственный механизм, а государственный механизм — в экспортную матрицу.

КСИР здесь выступает не просто как силовая структура конкретного государства, а как организационный принцип: связка идеологии и практики. Через прокси-группы, через сеть влияния, через поддержку союзных сил на Ближнем Востоке формируется инфраструктура, которую сложно описывать дипломатическими терминами. Это инфраструктура давления: на регионы, на государства, на общества, на меньшинства, на дискурс.

Отсюда и сдвиг в восприятии антисемитизма. То, что Европа привыкла объяснять исключительно собственным историческим наследием, все чаще проявляется как часть современного радикального дискурса. Он питается идеологией, где Израиль — не государство с той или иной политикой, а «символ зла», а евреи — не граждане Европы, а «глобальный враг». Это уже не вопрос памяти и воспитания. Это вопрос безопасности и устойчивости.

Европа не столкнулась с иранским вызовом внезапно. Она признала, что живет с ним давно. Просто раньше предпочитала объяснять происходящее культурными и социальными причинами, не связывая в одно целое идеологию, сети и практику. Теперь все чаще звучит иное: перед континентом существует системная угроза с идейными корнями и организационными инструментами.

Так что «страшный дядюшка Али» не появился внезапно. Он всегда был рядом. Просто теперь его перестали считать персонажем сказки и начали воспринимать как фактор собственной внутренней политики.

Израиль снова оказался полезным

Одна из причин, по которой результаты ELNET кажутся неожиданными, заключается в привычной оптике. Мы давно смотрим на Европу через крик — через уличные акции, протесты на кампусах, резолюции студенческих союзов, яркие лозунги и эмоциональные всплески в социальных сетях. Все это создает ощущение монолитного антиизраильского настроя, будто Европа уже «вынесла приговор», и обсуждать тут нечего.

Важно помнить, что нынешний интерес Европы к Израилю — не первый в истории. В первые десятилетия после создания еврейского государства именно Европа, прежде всего Франция, была его ключевым военно-политическим партнером. В 1950–60-е годы Париж вооружал Израиль, поставляя, в частности, истребители Mirage III, которые сыграли важную роль в Шестидневной войне 1967 года. Лишь позже, на фоне деколонизации и смены ближневосточных приоритетов, это сотрудничество было свернуто, а Европа начала постепенно дистанцироваться от Израиля, переводя разговор в морально-политическую плоскость.

Но это впечатление может быть обманчивым.

Активизм громок по определению. Он визуален, он хорошо попадает в камеру, он создает репутационный фон. Он умеет выглядеть как «общественное мнение», даже когда выражает позицию меньшинства. При этом активизм редко оказывается в основе реальных механизмов принятия решений. Он влияет на повестку, но не всегда определяет курс. Особенно там, где политики вынуждены отвечать за последствия: теракты, радикализацию, безопасность улиц, охрану общин, контроль границ, устойчивость инфраструктуры.

Опрос ELNET, при всех его ограничениях, фиксирует именно трещину между публичной риторикой и практическим мышлением элит. Там, где активисты мыслят символами, элиты все чаще мыслят угрозами и рисками. И это не цинизм, а обязанность: государство существует не для того, чтобы быть морально красивым, а для того, чтобы не развалиться.

На этом фоне Израиль начинает восприниматься иначе. Не как объект симпатии и не как нравственный пример — а как источник прикладного опыта: что делать, когда угрозы постоянны, когда радикализм становится идеологией, когда сеть важнее одного террориста, когда борьба идет не только на улице, но и в головах.

Это не означает исчезновения критики Израиля. Она остается и будет оставаться частью европейского политического ландшафта: европейская культура политического разговора устроена так, что моральная критика — ее естественный язык. Но меняется вес этой критики в точках принятия решений. Там, где речь идет о внутренних угрозах, все чаще начинает работать другой критерий: эффективность.

В результате возникает кажущийся парадокс: на улице Израиль критикуют, в комитетах с ним работают. В медиа его осуждают, в закрытых форматах — изучают и копируют. Это не заговор и не лицемерие. Это признак переходного периода, в котором громкие слова и реальные решения все дальше расходятся друг с другом.

Есть и еще один важный момент, часто упускаемый из виду. Европейское общество не обязательно так радикально, как кажется по голосу наиболее активных групп. Во многих странах существует молчаливое большинство, которое не любит конфликты, не выходит на митинги и не участвует в кампусных войнах, но ждет от государства простого: чтобы было безопасно. И именно к этому большинству в конечном счете апеллирует политика, когда перестает быть театром.

Израиль в этой картине не оправдан и не реабилитирован. Он востребован. И это самая трезвая формула, которую можно предложить для описания нового европейского интереса.

Выживание требует профессионалов

Европа вошла в фазу, в которой безопасность перестала быть обслуживающей функцией и снова стала базовой категорией политики и экономики. Это не реакция «на эмоциях» и не краткосрочная паника, а долгий разворот. Континент постепенно переходит к иному типу логики — условно милитаризованной экономике и новой доктрине безопасности, рассчитанной на длительную нестабильность.

Речь идет не только о росте оборонных бюджетов. Меняется сама структура приоритетов: оборонная промышленность, кибербезопасность, защита критической инфраструктуры, контроль границ, борьба с радикальными сетями и противодействие внутренним угрозам становятся частью нормального экономического планирования. Безопасность превращается в «индустрию государства», а не в строку расходов. Там, где раньше доминировала логика благополучия, появляется логика устойчивости.

Параллельно оформляется новая стратегическая установка: снижение зависимости от Соединенных Штатов. Не как жест разрыва, а как трезвое признание реальности. США остаются ключевым партнером, но все меньше воспринимаются как автоматический гарант европейской безопасности. Европа вынуждена строить способность защищаться собственными ресурсами — промышленными, технологическими, кадровыми, разведывательными.

И здесь неизбежен следующий шаг: новые союзы. Причем не декоративные и не идеологические, а функциональные — основанные на совпадении угроз и компетенций. В этой логике Израиль оказывается естественным партнером. Это редкий пример государства, которое десятилетиями живет в условиях постоянного давления, асимметричных угроз и идеологически мотивированного насилия, выстроив исходя из этого свою систему безопасности и значимую часть технологической экономики.

Иранский фактор ускоряет и рационализирует это сближение. В нем воедино связаны исламский радикализм, антисемитизм, прокси-структуры и кризис внутренней устойчивости европейских обществ. Пока эти элементы рассматривались по отдельности, Европа могла позволить себе иллюзии и моральные позы. Когда они сложились в единую систему — иллюзии закончились, и началась работа.

В ближайшие годы это будет проявляться в весьма конкретных вещах: в углублении сотрудничества в области технологий безопасности, в обмене практиками, в совместных проектах, в переосмыслении борьбы с радикальными сетями. Публичные споры и критика Израиля останутся — и даже будут звучать громко, потому что такова европейская форма разговора о политике. Но реальная архитектура отношений будет все чаще строиться на другом языке: языке анализа угроз, компетенций и эффективности.

Выживание требует профессионалов. И в новой геополитике это правило становится решающим — не потому, что оно красиво, а потому, что оно работает.